Прощённое воскресенье. Явар з калiнаю. 4

Уже подъезжая к Сарнам, Галя вовсю фантазировала, как расскажет брату о поездке во Львов. Она смотрела в окно поезда, где за густой стеной Полесья мелькали просеки, и репетировала про себя: «Нашла комнату недалеко от  Патона, хозяйка вроде тихая». Пары фраз должно хватить. Если дома идет очередной раунд бесконечной борьбы между отцом и братом, то Руслан вряд ли станет вникать в её «детский лепет» про вымышленную разведку на местности. Ему сейчас не до её комнат. У Руса как раз шло объединение его побратимов с ребятами из «Спадчыны» – структуры Вячеслава, племянника тети Раи. К ним примыкали и другие разрозненные силы, чтобы слиться в одну легальную организацию – БУНА/БУНСО.

Саму Галю политика интересовала мало. Но она видела: родители не в восторге. И дело было не в замене комсомола этой национал-социальной идеей (Галя путала термины с учебником истории), а в том, кто встал во главе переполоха.

– Мне этот уголовник напоминает Дубового! – сердился Леонид.
При всей его неприязни к сталинским «нахапетам» – так в их краях еще со времен интриг Шимона Бедросовича и Нахапета Первого называли мутных засланных казачков, пытавшихся тогда подмять Полесье под  тайный союз Польского короля с Эчмиадзином, – поддержать открытый мятеж Дубоврого в 45-м в Березино с захватом НКВД Леонид не мог.

– Глупые вы хлопцы, горячие, – считал отец, – втравят вас в такое дерьмо, что кровью зальет не только Случь и Горынь.

Горынь в его ворчании всплывала не случайно. В их краях и дурак знал, что сказочный Змей – он Горыныч по месту жительства, как какой Илья Муромский. Вылезет такой подколодный из прибрежных пещер, ныне понимаемых «бункеры», и поминай как звали.

А Билый уже показал себя в Ровно два года назад, когда пытался поставить на колени местную прокуратуру: «Ваши времена прошли. Теперь я здесь назначаю прокуроров». Леонид не желал своим детям участи брата Броника. И теперь, когда стало ясно, что суполку возглавит Билый, за которым маячат люди в камуфляже-«пятнашке» с чеченской бойни, Леню пробило на настоящий бунт.

– Вшистко едно, как говаривала бабуся Ядя, – спорил с отцом Руслан. – Батя, не кривись, у них боевой опыт. Только они и могут обучить наших необстрелянных хлопцев азам современной войны.

– Тоже мне, герои нации, – вспылил отец. – В гробу я видел таких учителей. И чем раньше, тем для всех нас спокойнее. Едно ему!

Любые ордена и медали, подтверждавшие геройство Билого у психованного Дудаева, развернувшего фронт на собственной земле, для Леонида Ратича были – тьфу, плюнуть и растереть. Он видел за этим не славу, а предчувствие большой беды.

Руслан нахмурился. Он всерьез переживал за отца: «соколы» Сашко шутить не любили и могли запросто закрыть рот любому неугодному, не глядя на седины.

– …Дожили до свободы! – Леонид сорвался на крик, хлопая ладонью по столу. – При Советах за партию рот на засове держали, теперь – перед вашими «патриотами»?

Руслан хотел было вскинуться, доказывая правоту «соколов» Билого, но в дверях кухни появилась Марина. В руках она бережно несла тяжелый горшок с жарким, а на локте висела крахмальная скатерть. Короткий кивок сыну – мол, расстилай на стол, будем ужинать, – и шум в комнате мгновенно стих. Перед этой тихой силой пасовали и лесные обиды отца, и боевой задор сына.

Леонид тяжело опустился на табурет. Его, лесника, жгло изнутри. Те самые двадцать пять путей узла Сарны, которыми так гордились предки жены, сегодня стояли у него поперек горла.

Раньше — ладно. Ракетные части, стоявшие в этих лесах, крону берегли свято. Лишнего куста не корчевали, наоборот — подсаживали новые делянки, следили, чтобы маскировка была густой, непроглядной. Цель у них была своя, военная, но лесу это шло только на руку: имущество части жило в полной гармонии с чащей.
А эти нынешние горлохваты? Только и знают, что грузить кругляк. Пилы визжат день и ночь, высасывая из Полесья жизнь через те самые рельсы, что Морозовы когда-то строили «на века». Составы забиты лесом под завязку, и земля под ними стонет, превращаясь в решето.

Хозяйка обвела взглядом мужа и сына. Для неё, начинавшей диспетчером движения на грузовой станции, всё это было лишь временным сбоем в графике.

– Руслан, ты бы вместо того, чтобы азам войны у Билого учиться, вспомнил, чему тебя дед Павел учил. Узлы в Сарнах не для того сто лет назад вязали, чтобы вы их сейчас зубами рвали. Железо политику не слушает, оно расчет любит. А у вас в расчетах одна только кровь выходит.

Жаркое заняло почетное место в центре стола. Галя тогда выдохнула – мать снова, как опытный диспетчер, развела два встречных поезда, едва не столкнувшихся в лобовую.

Лязг сцепки внизу, под ногами, заставил Галю вздрогнуть и очнуться. Воспоминание о душной кухне развеялось, вытесненное резким запахом мазута и сырого дерева. Она уже не была дома – она стояла на пешеходном мосту в Сарнах.

Вокзал здесь спроектирован удивительно, неожиданно подумала Галя, глядя на Привокзальную сверху. Чтобы пройти в город, нужно было подняться над железной дорогой – и сейчас под ней лежало двенадцать стальных ниток. Ещё тринадцать уходили от вокзала к той части города, что можно понимать «Залинейной».

Вокзал «Сарны» казался островом, зажатым между двумя магистральными потоками, отрезавшими его от мира. Галя замерла на высоте. Снизу маневрировали тепловозы, тянули груженные лесом вагоны. Отсюда казалось: им нет числа, будто всё Полесье лежит ровными плотными рядами в товарняках, готовясь двинуться на Запад, в Польшу.

А она словно парила над этой стальной махиной, над разноцветными крышами, утопающими в зелени. И думала о том, что когда-то здесь были лишь пустошь и болота, а теперь – свой маленький мир. Который, вопреки всем расчетам матери, никак не станет миром на земле.

Подходя к калитке, девушка притормозила. У ворот красовался мощный внедорожник, бока которого были лихо заляпаны полесской грязью. Таких машин ни у кого из знакомых Галя не помнила. «Кто это к нам пожаловал?» – удивилась она.

В доме, вопреки опасениям, было шумно и непривычно весело. До её «учебных дел» никому не было дела. Первым делом подхватив на руки маленького Богдашу, Галя по очереди перецеловала родных, пытаясь разобраться в происходящем.

Марина буквально светилась от счастья. В центре внимания оказались редкие гости, которых дети почти не помнили – троюродный брат матери, дядя Сергей из Киева, и его сын Юрка. Сергей давно обещал показать наследнику родину предков, и вот – выбрался.

Юрка, который был всего на три года старше Руслана, держался уверенно. Он занимался то ли коммерцией, то ли перепродажами – в Сарнах в суть его бизнеса никто особо не вникал, но успех был налицо. И заляпанная машина, и гора заграничных гостинцев на столе красноречиво шептали: у киевской ветви рода дела идут в гору.

Дядя и четвероюродный как теперь стало ясно Юра, гостили уже несколько дней, по сути, они приехали в тот же день, когда Галя садилась на поезд в Киев. На пару часов позже. «Если бы они обогнали меня – не видать бы мне Питера, как своих ушей» – порадовалась своему везению Галина. Разве бы Руслан поверил про необходимость срочно ехать во Львов при таких гостях?

Руслан и Вячеслав уже успели «прокатать» Юрку и по городу, и по лесу. Вячеславу гость приходился седьмой водой на киселе, но «конь» – новенький внедорожник – делал его в глазах местной молодежи настоящим казаком.

И стоило Гале вспомнить о Славе, как тот возник на пороге:
– Богу слава! – выдохнул он.

В хате отозвались привычным «здорово» да «добрый вечер», и только Руслан твердо поддержал:
– Слава Богу.

Галя заметила, как дядя Сергей с Юркой переглянулись. Это был старый лесной шифр, заменивший опасное при Советах «Слава героям – Героям слава». Маркер «свой – чужой», понятный только посвященным.

Галина присела к столу, выпила со всеми за дедов и прадедов – великих строителей, чьи идеи были бездарно пущены под откос чужаками без стыда и совести. Но долго сидеть не смогла: на руках раскапризничался уставший Богдаша.


В дальней девичьей комнатке они с Мариной быстро разобрали кроватку. Вдвоем, в уютном полумраке, искупали малыша, смывая дневную жару. Леонид зашел помочь – вынес тяжелую мыльную воду, поцеловал наследника и молча вернулся к мужчинам, чьи голоса за стеной становились всё громче, обсуждая будущее Украины.


Марина весь вечер бросала на дочь тревожные взгляды, умело обрывая любые попытки гостей расспросить Галю про Львов. И вот теперь, когда Богдан начал засыпать под тихую колыбельную, мать решилась:
– Ну, рассказывай... как там всё прошло?


Галя отвечала односложно, едва прерывая песню: «да», «нет», «нормально». Видя, что дочь не в духе, Марина пригорюнилась. Сердце ныло: и зачем только помчалась её девочка на поклон к этому поганому человiку? Да и не человiк он вовсе – так, шалупонь из Питера, оставившая её доньку одну с ребенком...


Слушая тихие материнские упреки, Галя вдруг расплакалась. Не за себя и не за сорванную поездку – просто всё разом навалилось: и вранье, и этот долгий путь, и спящий сын, который пока не знает, в какой переплет попала их семья.

– Что он тебе сказал в итоге? Ты можешь мне открыться или нет? – Марина уже начинала раздражаться, чувствуя, что дочь что-то недоговаривает. Кому и плакаться, как не матери?

– Мамо, ну почему вы не верите? Ничего он не сказал.

Мама была в полной растерянности:
– Как ничего? Ни единого слова? Он что там, онемел от новости, что стал отцом?
Её уже подмывало съязвить: «Он вообще по-русски понимает? Или только на своем там гергечет?»

Галя помолчала, глядя на спящего Богдашу, и ответила:
– За все десять минут он сказал только одно слово: Баграт.

Это было выше понимания Марины. Она замерла с полотенцем в руках:
– Что он имел в виду? Как это понимать?

Галя грустно улыбнулась маминой вспышке гнева на Тенгиза.
– Мама, это же просто... Он имел в виду, что его сын – грузин. Багратион.

Всем своим видом Марина показывала: ну и ну. Всё у этих горцев не как у людей.

За стеной в это время громко звенели стаканами, делили лесные делянки и будущее Украины, а Леонид сидел в стороне, молча потирая мозолистые ладони, всё еще хранившие тонкий аромат воска с лесной пасеки. Для него, привыкшего к мудрому порядку улья, все они за стеной были на одно лицо – очередные пришлые «нахапеты», чей шумный рой снова грозил разорить их тихие полесские борта.


– Ладно, донька, отдохни и ты. Завтра у нас банный день – поможешь мне для мужчин настоящую баню справить.

– Хорошо, мам. Пойду только ополоснусь в саду.

– Сходи, – одобрила Марина, сворачивая полотенце, которым оборачивали внука.

 – Бочка за день воду поди накалила?

– А как не нагреть? Солнце шпарит как не в себя, – кивнула мама.


Пожелав всем доброй ночи, Галя нырнула под тонкое летнее одеяло – самотканое, еще бабушки Ангелы, жены Богуслава. В семье всегда замечали это странное созвучие имен: Бог со своим Ангелом. Но счастья в роду деда так и не случилось. Может, оттого эти имена и вышли из моды? Тяжелое прошлое сделало их почти запретными – чтобы не накликать беды. Будто жизнь только и ждет случая проверить: какой из тебя Ангел? И подбросит такие испытания, что не выжить.

Малыш мирно улыбался во сне, значит, над ним больше не висело никаких Авраамовых ножей.

– Потому что ты не Исаак, – прошептала Галя спящему сыну на самое ушко. – Тебя зовут Баграт.

Это была хорошая новость. Галя верила: если у ребенка есть тайное имя, которого не знает никто из чужих, никакая магия и никакая злоба не смогут причинить ему вреда. К именам в славянских верованиях относились очень серьезно. Даже у них в семье – Руслану имя дал отец, звонкое, а Марина назвала девочку обычно, чтобы не выделялась. И какими разными вышли дети!


Руслан пошел в породу отца. В нем бурлила кровь тех самых полешуков, чью крепкую жизнь Советы пустили под откос в тридцать девятом, отобрав и землю, и пасеки, и само право быть хозяевами в своем лесу. Оттого и манили его сейчас лесные бункеры и «честная» правда автомата.

Галя же была другой. В ней жила память материнского рода – Морозовых-Калининых. Тех самых «платников» девятнадцатого века из сыновей деловых людей, купеческих семей Морозовых и Калининых, что в 1860-м, когда рухнул сословный ценз, поехали самокоштно учиться в Петербургский университет путей сообщения. Империя входила в свой расцвет и теперь ей нужны были не только инженеры из дворянства, по традиции уходившие в столичные кабинетные шаркуны, России требовались настоящие строители дорог и мостов, связать все необъятные просторы Отечества в единую мощную стальную систему.
Один из первых выпусков инженеров как раз и тянул Любаво-Роменскую ветку, чтобы везти зерно из Малороссии в Балтийские порты. А когда государство выкупило дорогу, самые энергичные перевелись сюда, на в новый проект Военного министерства – Полесскую железную дорогу, с более высоким жалованием за еще более тяжелую работу в болотах российской Амазонки.

Для Гали вокзал Сарны был не просто «островом», а результатом практически векового дела её предков. Но по иронии рока, пока она засыпала, баюкая маленького Баграта, за тысячи километров, в том самом Питере, где когда-то учились её прадеды, другая женщина планомерно разрушала её жизнь. В эту самую минуту в душном кабинете директора грузинского ресторана Галину называли «аферисткой-хохлушкой».

– И ты поверил какой-то бумажке? – вкрадчиво спрашивала Ирма,  – Да подобный «документ» можно купить в любом переходе. Специально сделала подальше, в каких-то Сарнах, чтобы никто не смог проверить подлинность.

Тенгиз, день назад суеверно восхищавшийся Галей как спасительницей его сыновей, вставал в тупик. Почему, действительно, это свидетельство о рождении – или как там у них на Украине этот «свідоцтво» называется (Тенгиз так и не запомнил это тягучее слово), – получено не здесь, в Питере? Почему «у черта на куличках»?

Но с другой стороны – он же видел фото малыша. И если оно не украдено из семейного альбома, то это же копия его брата Темури.
Ирма, которая уже помогала Тенгизу записаться к лучшему невропатологу из-за напугавшего отказа в ногах, объясняла всё простым помутнением рассудка или, что вернее, мороком, магией, наведением. Ревнивица била в самое больное:
– Ты так хотел помириться с братом. Хотел, чтобы он не считал тебя предателем Грузии. И вот... ты «увидел» его на том фото. Почему ты не позвал меня? На меня гипноз не действует.

А колдунья Галя, ничего не подозревающая молодая мама, уже проваливалась в сон, и голоса мужчин из зала доносились до неё как из глубокого колодца.

– Ты, Леонид, напрасно кипятишься, – вкрадчиво начал там, за столом, дядя Сергей, хрустнув огурчиком с липовым медком. – Время сейчас такое: либо ты грузишь, либо тебя грузят. Ты думаешь, Билый со своими хлопцами из БУНА просто так по лесам в «пятнашках» бегает?

Руслану было любопытно услышать, что думаюто происходящем на Ровенщине в столице. В отличие от некоторых самостийных, кому «Киев и Львов до сраки», он желал быть в струе большой политики.

– Организация – это скелет, – продолжил Сергей, покосившись на сына. – А мясо на этом скелете – ресурс. И у вас тут, в Полесье, этого ресурса поболе, чем просто сосна на вывоз.

Юрка вдруг вклинился в тему. Взгляд его стал цепким, деловым:
– Мы в Киеве слышали, что у вас тут своя «янтарная республика» вырисовывается. Границы уже чертят. Руслан, Вячеслав, где сейчас копают? Чьи посты стоят?

Леонид помрачнел еще больше.

– Я лесник, а не шпик. У меня душа болит, что землю в решето превращают, а вы про границы...

– Батя, ну какие границы! – перебил Руслан. – Это же наша земля. Своя! Нам её оборонять надо, а на оборону деньги нужны. Билый говорит: «Кто лес держит, тот и власть».

– Правильно говорит твой Билый, – кивнул дядя Сергей, – но наполовину. Тот, кто лес охраняет, тот просто сторож. А власть – у того, кто этот янтарь и этот лес в порты Либавы или Одессы доставит. По тем самым путям, что наши деды и строили.

Он хитро посмотрел на Марину.

– Мы ведь не просто на родину предков приехали, – Сергей между делом нахваливал кушанья сестры, – Мы приехали понять: БУНСО – это сила, на которую можно ставить, или баловство с автоматами? Нам в Киеве нужны надежные люди на узле в Сарнах. Чтобы ни один вагон мимо нужного интереса не проскочил.

Юрка подмигнул Руслану:
– Завтра в баньке попаримся, а потом прокатимся до Горыни.
Покажешь, где ваши «соколы» когти точат. Нам надо знать, насколько крепко вы этот край в кулаке держите.

В разговор вклинился резким замечанием Вячеслав:
– Билый говорил не так, –  в глазах парня блеснул недобрый огонь. – Он говорил: «Если мы переживем эту войну, то плевать мы хотели на всякие ЦРУ, ФСБ и прочее. Если мы выживем там – чего нам бояться здесь, дома? Мы придем и сами наведем порядок на Украине».

За столом на секунду повисла тишина. Дядя Сергей откинулся на спинку дивана и внимательно, с уважением посмотрел на Славу. Юрка же едва заметно усмехнулся, будто прикидывая, насколько далеко готова зайти эта «пехота» с горящими глазами.

– Навести порядок – дело благородное, – мягко произнес Сергей, нарушая молчание. – Только порядок, хлопцы, бывает разный. Билый ваш – волк, и привел с собой стаю, а они там у себя привыкли противника зубами рвать. Но чтобы страна работала, одних зубов мало. Нужны рельсы, нужны порты, нужны рынки.

Юрка согласно кивнул отцу, подливая всем по чуть-чуть:
– Ты пойми, брат. Порядок – это когда янтарь и лес идут по графику. А ваш Билый – он таран. Тараном выбивают двери, но живут в доме другие люди. Те, кто умеет считать.

Леонид, до этого молча слушавший, вдруг хрипло рассмеялся:
– Слышишь, сын? Тебя уже в «тараны» записали. Ты им – про кровь и веру, а они тебе – про график отгрузки.

Руслан набычился, глядя то на отца, то на киевских родственников. Его начинало смущать превращение идей свободы в обычную бизнес-стратегию.

– …Вы там, в БУНСО, думаете, что станете властью, только потому что у вас автоматы, – дядя Сергей привычно потянулся к папиросам (Леонид поморщился, но промолчал), – только потому что у каждого за спиной «калаш» болтается…

Вячеслав, похоже, взявший лишку, вдруг вскинулся. Его лицо полыхнуло едкой усмешкой.

– Какой еще «калаш», дядьку? – перебил он, и в голосе прорезался металл. – Вы еще скажите – «гордость советского строя».

Дядя Сергей удивленно поднял бровь:
– А что, разве нет? Весь мир признает.

– Весь мир знает, что Хуго Шмайсер в сорок шестом году в Ижевске не просто так небо коптил, – отрезал Слава. – Пока этот ваш комсомольский самородок в госпиталях карандашом чертил, немецкая группа в КБ – Шмайсер, Барнитцке, Грюнер – всё «мясо» за него и сварили. Это же их StG-44, дядька! Слегка подправленный под промежуточный патрон, чтобы советскому солдату в валенках удобнее было затвор дергать. Украли схему запирания, украли газоотвод, как и всё остальное в этой империи. Калашников – это просто фамилия на обложке немецкого чертежа.

Руслан одобрительно кивнул – эта версия «истинной истории» оружия в их кругах считалась аксиомой. Юрка из Киева только хмыкнул, глядя на Славу как на диковинного зверя:
– Да хоть бы и шмайсер, Слав. Какая разница, кто чертил, если стреляет он одинаково – что в лесу, что в городе? Главное, у кого палец на спуске.

– Разница в правде, – Слава припечатал ладонью по столу. – Мы свою землю освобождаем, и оружие нам нужно честное. Если оно немецкое по духу – так тому и быть. Главное, что оно теперь против «нахапетов» работает.

Леонид только тяжело вздохнул. Слушать про «шмайсеры» и «украденные идеи» ему, человеку старой закваски, было тошно. Он понимал: молодежь уже не переубедить. Они жили в мире, где всё прошлое было объявлено подделкой, а будущее строилось на штыках, чье происхождение они трактовали как им вздумается.

– БУНА, значит… – дядя Сергей аккуратно положил смятую сигарету, так и не прикурив её под хмурым хозяйским взглядом. – Красиво звучит. Для хлопцев в лесу это что? Братство с Беларусю?  а для тех, кто в Киеве или Варшаве счета открывает, в этом слышится старый добрый «Бунд».

Юрка прыснул, а Руслан нахмурился, не сразу уловив подвох.
– Ты, племянник, не делай такое лицо, – усмехнулся Сергей. – Идеология – это знамя, а шелк для знамени всегда покупается на купеческие деньги. Если за вашей «национальной силой» стоит старый капитал, который еще сто лет назад тут всё держал, то это не слабость. Это, считай, страховка.

– Мы ни под кого не ляжем, – буркнул Руслан.

– А ложиться и не надо. Надо стоять на своих путях. Просто помни: когда вы с Билым придете «наводить порядок», за вашей спиной всегда будут стоять те, кто этот порядок оплатил. Сочетание выйдет на загляденье – и крест, и звезда, и автомат Шмайсера. Лет через двадцать историки с ума сойдут, пытаясь понять, как вы всё это в одной голове уместили.

Слава только криво усмехнулся, глядя на киевских гостей поверх своей чарки:
– Лишь бы стреляло, дядьку. А как нас там в газетах назовут – «белорусланами»? – он весело подмигнул брату. – Или хоть «бундовцами»... Нам в лесу без разницы. Мы свое заберем.

Руслан в ответ едва заметно улыбнулся – шутка брата разрядила тяжелый гул отцовских проклятий и киевских расчетов. В этом слове «белорусланы» было что-то свое, полесское, упрямое. Юрка из Киева рассмеялся, оценив каламбур, и плеснул всем по новой.

– Ну, за «белорусланов» так за «белорусланов»! Лишь бы рельсы не гнулись.

Видя неодобрительные взгляды Леонида на пачку сигарет, Сергей, которому явно хотелось закурить, а не мять уже третью сигарету в пальцах, предложил выйти на воздух – в беседку – проветриться. Откликнулся Юра. Парни тоже задвигали табуретами, чувствуя, что за столом стало слишком тесно от несказанных слов и старых обид.
Леонид остался в опустевшей кухне один. Он молча прислушивался к шагам на крыльце и далекому стуку вагонных сцепок на станции. Его «улей» гудел по-новому, и этот гул не сулил его лесу ничего доброго.

Ночь на улице стояла дивная – тёплая и тягучая. Вовсю выводили рулады лягушки, стрекотали ночные кузнечики, и лишь изредка доносился далекий гул машин. В беседке напряжение «разбора полетов» наконец спало: гости травили свежие столичные анекдоты, разбавляя густой воздух Полесья киевским говором.

– Вось – мы, и вось – не мы, – подытожил Вячеслав, в очередной раз деля мир на своих и чужих.

Руслан, размякший от ночного тепла, даже порывался пойти позвать Галинку, чтобы та спела им напоследок:
– Голос у девки такой – хоть в итальянской опере пой!

Но дядя Сергей остановил: мол, племянница с дороги, успеем еще наслушаться, неделю гостить будем.
Вскоре Вячеслав собрался домой. Руслан решил проводить брата до полдороги – на всякий пожарный. Когда за парнями захлопнулась калитка, над подворьем воцарилась первозданная тишина, которую даже людям не хотелось нарушать.

– Смотри там аккуратно, Юра, – негромко, по-семейному просто произнес Сергей. – Сложно у них тут всё, сам видишь.

– Да уж, – хмыкнул сын, – не захлебнуться бы их новой романтикой.

Сергей помолчал, разглядывая тлеющий окурок. Хотел было отбросить в сторону, но передумал: Леониду не понравится. Муж сестры слишком любил порядок – это было очевидно по каждой детали в саду. Сергей аккуратно погасил сигарету.
 
– Не можешь победить толпу – возглавь её, – спокойно, будто цитируя устав, отозвался он на замечание Юрки. – Сил у нас против них, ясно, не хватит. Да и не нужны тут силы, Юра. Нужен Узел.

Он посмотрел в сторону темного леса, где за пещерами-бункерами уже чистили свои «шмайсеры» соколы Билого.

– Этот вожак их... он ведь думает, что свою «республику» строит. А на самом деле он нам просто площадку расчищает под новый фундамент. Нам Сарны нужны, чтобы всё это заново собрать, но уже на нашей, киевской базе. А у таранов, Юра, судьба известная. Дверь вышиб – и в утиль. На большее он в ни в одной схеме не предусмотрен.

Сергей глянул на добротный затихший дом, где в девичьей комнате Галя баюкала маленького Баграта.

– Главное – вовремя взять за горло тех, кто держит рельсы. А остальное... остальное само прирастет. Пора спать – завтра трудный день.

Каково бы было удивление Леонида, весь вечер тревожно наблюдавшего за родственниками –   киевскими “нахапетами”, с их хваткой бизнес-бандитов, ничуть не лучших Билого с его горным волками, если бы хозяин узнал, что за стеной в льняных простынях его дома спят люди, служившие верой и правдой организации, готовившей материалы для довольно смелых в сегодняшних реалиях страны приговоров: «Именем Украинской Радянськой Социалистичной Республикы... за пособничество...»