Февралюций. История в трёх метелях

Метель первая. Ещё моя.

Хожу. Брожу. Сыплю.
Мешок у меня добрый — тяжёлый, пузатый, набитый отборным снегом. Не тем жидким мартовским позором что тает не долетев до земли — а настоящим, плотным, злым. Таким снегом хорошо сыпать в лицо зазевавшимся прохожим. Чтоб ахнули. Чтоб запахнулись. Чтоб побежали.
Бегите, бегите.
— Вот вам! — говорю одному, что высунул нос из подъезда. — Думал в шапке обойтись? В шапке! В феврале! Ха!
Дую. Шапку сносит. Прохожий хватается за уши и бормочет нехорошее.
Приятно.
Захожу во двор. Тут уже натоптали дорожку — узенькую, наглую, прямо через мой сугроб. Час я его наметал, между прочим. С душой наметал, с любовью. А они — дорожку.
— Жалкие людишки, — бурчу я, запуская руку в мешок. — Думаете укрыться от меня в своих хлипких убежищах? Стены ваших картонных домиков не спасут от моего ледяного гнева. Трепещите и ощутите на себе всю мощь зимнего правосудия!
Сыплю. Щедро. От души.
Дорожки нет. Есть сугроб. Правильно.
Я иду дальше, и ветер идёт со мной — старый напарник, молчаливый, верный. Мы с ним давно работаем. Он воет, я сыплю — и город съёживается, прячется, кутается. Как и должно быть в феврале.

Я иду по улицам ночным,
Сею снег — серебряный, седой,
Всё моё здесь — время,  город,  дым,
Каждый двор и каждый закуток мой.
Жмутся люди, прячутся в тепло —
Правильно, бегите же, глупцы!
Знайте: чьё здесь царство и оплот,
Чья здесь власть! Сидите тихо. Цыц!

Останавливаюсь у фонаря. Дышу на него — иней ложится на стекло тонким кружевом. Красиво, если честно. Лучшее что я умею — кружево из инея. Никто так не умеет. Март точно не умеет. Март вообще грубиян — растопит всё, размажет, разведёт лужи и будет доволен.
Тьфу.

Метель вторая. Тревожная.

Что-то не так.
Не могу понять сразу — иду, сыплю, дую, всё как обычно. Но что-то зудит. Что-то щекочет под левой лопаткой там где у меня хранится главное чутьё.
Останавливаюсь у старого тополя.
Смотрю на ветку.
На ветке — почка. Крошечная, плотно закрытая, но... живая. Нагловато живая. Она не мёрзнет. Она ждёт.
— Рано, — говорю я ей строго. — Очень рано. У меня ещё дел невпроворот.
Почка молчит. Но вид у неё непочтительный.
Я сыплю на неё снегом. Много снегу. Она исчезает под белым. Вот так. Нет никакой почки. Выдумки.
Иду дальше — и вдруг слышу.
Капля.
Одна. С крыши. Упала в снег — и растворилась, оставив крошечную лунку. Такую аккуратную предательскую лунку.
— Не видел, — говорю я себе быстро. — Ничего не было. Трубу прорвало наверное. Или показалось.
Иду. Быстрее.
Но почему-то оглядываюсь.
Капля была. Я знаю что была.


Ещё моя ночь. Ещё мой рассвет.
Ещё мои тропы в снегу.
Но что-то щемит — то ли да, то ли нет —
Я чувствую, что не смогу.
Навек удержать эту белую власть,
Плести эту  хладную нить.
Время — как снег сквозь ладони — упасть...
Как сквозь пальцы деревьев — уплыть.


Стою посреди улицы.
Мешок тяжёлый. Снег в нём хороший. Дел — непочатый край. Вон тот переулок — не заметён толком. Вон та лужайка — сугроб мелковат, стыдно смотреть. Вон детская горка — надо бы нарастить, чтоб страшнее была.
Много дел. Очень много.
Только бы времени чуть.
Оглядываюсь на восток. Там ещё темно — но темнота какая-то... неуверенная. Февральская темнота должна быть плотной, тяжёлой, непробиваемой. А эта — как будто уже сомневается в себе.
— Рано, — говорю я ей тоже. — Ещё рано.
Темнота не отвечает. Но светлеет.

Метель третья. Последняя.

Слышу его шаги.
Март идёт — лёгкий, молодой, с капелью в кармане и наглой ухмылкой. Ещё за горизонтом, ещё не видно — но я слышу. Мы с ним давно знакомы. Каждый год одно и то же.
— Ну и пусть, — бурчу я. — Подумаешь. Ещё посмотрим.
Но мешок... мешок стал легче. Не заметил когда.
Брожу по своим владениям — по дворам, по переулкам, по широким проспектам где ветер гуляет привольно. Всё моё. Пока моё.
Вот бабушка идёт с клюкой — осторожно, по краю, там где я не успел как следует обледенить. Умная бабушка. Хитрая. Дую ей вслед — так, несильно, больше для порядка.
Она оборачивается. Смотрит на небо. Говорит соседке:
— Чуешь? Весной пахнет.
— Не пахнет! — говорю я громко. — Никакой весной не пахнет! Снегом пахнет! Морозом пахнет! Мной пахнет!
Они не слышат. Идут дальше. И обе улыбаются.
Ненавижу.
Сажусь на лавочку у подъезда. Мешок ставлю рядом. Смотрю на свой город — на белые крыши, на заиндевевшие деревья, на жёлтые окна где за стёклами живут тёплые жизни.
Я столько сделал. Столько намёл, надул, наледенил. Столько ночей не спал — всё работал, всё старался. И что? Придёт этот щёголь с подснежниками и всё растопит за три дня. И скажут: ах, весна. И забудут.
Нет. Не забудут.


Уходи, говорят. Отпусти. Отпусти.
Март стучится — нахальный, с ручьями в горсти.
Только как отпустить мне метели мои,
Переулки в снегу, фонари, воробьи —
Что сидели недели, нахохлясь, со мной,
Мои вьюги, мои — не отнимет никто.
Я  побуду ещё. Хоть денёк. Хоть другой.
Чтобы в звоне капели исчезнуть на год.


Встаю. Берусь за мешок.
Ещё не пустой. Ещё есть снег.
Значит — работать.
Иду по улице — старый, сизый, обмороженный, с мешком на плече. Бурчу себе под нос что-то несвязное про жалких людишек и картонные домики. Про зимнее правосудие. Про то что меня ещё рано списывать.
За углом слышу — капает с крыши.
Не оборачиваюсь.
Иду.
Пока идётся — иду. А там...кто знает. Кто знает...