Один день из жизни Сизифа Эоловича

Обычный рабочий день на склонах горы, которая не кончается...

Сизиф проснулся, когда петух во дворе у Гефеста прокричал в третий раз. За окном уже светлело — то особое предрассветное серебро, которое не похоже ни на один другой час  и которое исчезает прежде, чем успеваешь его толком разглядеть. Он полежал немного, глядя в потолок, где в трещине штукатурки который год жила маленькая ящерица. Ящерица смотрела на него сверху вниз с выражением полного безразличия — как, впрочем, и всегда.
Сизиф встал, умылся холодной водой из глиняного таза, пожевал хлеб с оливками и немного козьего сыра. Потом сварил на углях крепкий отвар из трав — напиток, который никто на Олимпе не называл кофе, но который выполнял именно эту функцию. Выпил стоя, глядя в окно на гору.
Гора стояла как всегда. Никуда не делась за ночь. Он и не надеялся.
Сборы были отработаны до автоматизма. Кожаная сумка через плечо — старая, разношенная, с латаным ремнём. Внутрь: кувшин с водой, кувшин с вином, два куска хлеба, горсть маслин в тряпице, огниво. Сверху — плащ, свёрнутый в валик: к вечеру наверху всегда холодало. Сизиф затянул ремень, хлопнул себя по бокам ладонями — проверяя, всё ли на месте — и вышел за порог.
Камень ждал у подножия горы. Большой, серовато-белый, с прожилками красноватого кварца. Сизиф похлопал его по боку, как хлопают старую лошадь перед дальней дорогой.
— Ну, — сказал он. — Пошли.
· · ·
ПРОМЕТЕЙ
Прикованного к скале было слышно издалека — не криком, нет. Просто дыханием. Таким, каким дышит человек, который давно уже перестал считать часы и научился просто быть. Орёл сегодня прилетал рано, и к тому моменту как Сизиф добрался до уступа, Прометей уже лежал с закрытыми глазами, бледный и влажный от пота, но живой — разумеется, живой, на это можно было не тратить беспокойства.
—Вот, принёс, — сказал Сизиф, доставая кувшин с водой.
— Слышу, — ответил Прометей, не открывая глаз. — По шагам узнал. У тебя правая нога чуть тяжелее левой ступает. Уже, наверное, лет двести как.
 Сизиф подпёр камень правой сандалией — чтобы не укатился — и сел рядом на нагретый солнцем уступ.  Затем поднёс кувшин с водой к  губам неподвижно лежащего атланта, и подождал, пока тот напьётся. Они помолчали. Снизу, из-за перегиба горы, доносился ленивый гомон какого-то пасущегося стада.
— Что там насчёт погоды? — спросил Сизиф. — Ты же у нас тут вроде местного метеоролога.
Прометей приоткрыл один глаз, посмотрел на небо с видом профессионала.
— К обеду облака с запада. Но дождя не будет. Ветер переменится после полудня — станет прохладнее. Ближе к вечеру, возможно, туман. — Он помолчал. — Ты сегодня далеко собрался?
— До вершины, — ответил Сизиф с такой интонацией, с какой говорят что-то, во что давно уже не верят, но и отказываться не торопятся.
— Удачи, — сказал Прометей без иронии. Он вообще был человеком, который давно разучился иронизировать над чужой болью. — Кувшин оставишь?
— Оставлю. Вернусь завтра.
Сизиф встал, поправил сумку. Камень ждал чуть в стороне — терпеливо, как только камни умеют ждать.
· · ·
ГЕРАКЛ
Геракла он увидел ещё с расстояния полустадия — такого человека сложно было не заметить. Тот двигался по тропе вниз широким шагом, с дубиной на плече и выражением лица человека, у которого впереди великое дело, а не прогулка. Шкура льва болталась за плечами, как неудобный, но привычный плащ.
— Сизиф! — крикнул Геракл, заметив его. — Всё трудишься?
— А то! Тружусь помаленьку, — отозвался Сизиф. — Сам куда?
— Да к гидре Лернейской. — Геракл остановился, вытер лоб тыльной стороной ладони. — Говорят, совсем обнаглела. Третью деревню уже...
— Знаю про неё, — кивнул Сизиф. — Ты головы-то ей как рубить собираешься?
— Как обычно. Мечом.
Сизиф помолчал.
— У неё на месте каждой отрубленной головы две новых вырастет. Ты в курсе?
Геракл остановился. На лице его промелькнуло что-то похожее на растерянность — выражение, которое на этом лице смотрелось странно и немного трогательно.
— Нет, — признался он. — Мне об этом не говорили.
— Шеи прижигать надо. После каждого удара — сразу огнём, чтобы не успело отрасти. — Сизиф полез в сумку и извлёк оттуда небольшой кожаный мешочек, плотно завязанный. — Вот, возьми. Смола с маслом. Разведёшь с тряпицей на палке — получится факел. И держи его наготове, пока рубишь.
Геракл взял мешочек, повертел в руках.
— Откуда ты всё это знаешь?
— Думаю много, размышляю — пожал плечами Сизиф. — Времени хватает.
Они распрощались. Геракл пошёл вниз, Сизиф — вверх. Он упёрся плечом в камень, толкнул — и тот тронулся с места с низким, чуть недовольным скрипом, как будто его оторвали от чего-то важного.
· · ·
ЯСОН
Ясона он нашёл там, где меньше всего ожидал его найти — просто сидящим на обочине тропы. Не отдыхающим, не думающим, не глядящим вдаль с видом героя. Просто сидящим, опустив голову, с руками, свободно лежащими на коленях. Человек без груза и без цели — что, по опыту Сизифа, было иногда тяжелее, чем любой груз.
Когда-то этот человек командовал кораблём, на котором плыли полубоги. Добыл золотое руно — предмет, за которым цари посылали армии. Видел края земли, которые большинство людей знало только по слухам. А теперь сидел одиноко  у горной тропы, устремив свой взгляд в никуда.
— Медея ушла? — спросил Сизиф, останавливаясь рядом.
— Ушла, — ответил Ясон. — И дети... — Он не договорил. Некоторые вещи заканчиваются прежде, чем их успеваешь произнести вслух.
Сизиф снял сумку, подпёр каменькак обычно делал в таких случаях -
правой сандалией и сел рядом. Некоторое время они молчали — просто двое усталых мужчин на горной тропе.
— Что мне теперь делать? — спросил Ясон наконец. Не как человек, ждущий совета. Скорее как человек, который задаёт вопрос в пустоту уже достаточно долго и сам от этого устал.
Сизиф подумал.
— Арго ещё стоит?
— То, что от него ещё осталось. На берегу, у Коринфского перешейка. Гниёт помаленьку.
— Иди к нему, — сказал Сизиф. — Сядь рядом. Побудь там. Корабль — это не просто дерево и верёвки. Это всё, что с тобой было. Иногда нужно вернуться к тому, с чего начинал, прежде чем понять, куда идти дальше. — Он помолчал. — И богов не торопи. Они медленные, но слышат. Когда-нибудь дадут знак.
Ясон поднял голову. Посмотрел на Сизифа с каким-то новым вниманием — как смотрят на человека, которого раньше не замечали, а теперь вдруг увидели.
— Ты катишь камень на гору каждый день, — сказал он. — Как тебе не надоедает?
— Иди к кораблю, Ясон, — только и ответил Сизиф.
Он встал. Подошёл к камню, упёрся в него ладонями, проверяя — никуда не делся. Камень был тёплый от солнца.
· · ·
ОРФЕЙ
Орфей сидел в тени развесистой сосны, чьи корни вросли в склон горы так глубоко и так давно, что казались частью самой горы. Лира стояла, прислонённая к стволу. Орфей смотрел в землю перед собой — не с тоской, не с болью, а с тем особым выражением человека, который уже прошёл через тоску и боль и вышел с другой стороны, туда, где нет уже ничего, кроме тихого, ровного понимания.
— Нашёл её? — спросил Сизиф, присаживаясь рядом без лишних предисловий. Они были знакомы достаточно давно, чтобы не тратить время на церемонии.
— Нашёл, — ответил Орфей.
Сизиф ждал. Он умел ждать.
— Я почти вывел её. Уже видел свет — настоящий, живой, не тот серый сумрак, которым там всё пропитано. Несколько шагов. — Орфей помолчал. — Но она говорила. Всё время говорила за спиной. Тихо, почти шёпотом. Просила обернуться. Говорила, что боится, что я не верю, что я не знаю, правда ли это она. И я — я боролся. По-настоящему боролся, ты понимаешь? Это было как держать что-то очень тяжёлое на вытянутых руках.
— Но обернулся.
— Обернулся. — Орфей поднял глаза. В них не было слёз. Слёзы кончились, наверное, раньше. — Там шла Персефона. Она хотела выйти. Воспользовалась моим голосом, моей музыкой — может, даже не злонамеренно. Просто ей тоже было нужно к свету. — Он тихо усмехнулся. — Она сказала мне, что никому ещё не удавалось победить смерть. Что это не в природе вещей. И что она не держит на меня зла.
— А ты на неё?
— Нет. — Орфей помолчал. — Странно, правда? Должен был бы. Но нет.
Сизиф не сказал ничего. Он достал из сумки кувшин с вином и две глиняные чаши — небольшие, дорожные. Разлил. Подал одну Орфею. Они выпили молча. Потом ещё раз, тоже молча.
Слова здесь были бы лишними. Некоторые вещи не нуждаются в том, чтобы их объясняли — только в том, чтобы кто-то просто сидел рядом и тоже пил вино.
Сизиф встал. Положил руку на плечо Орфею — коротко, на секунду. Потом подошёл к камню, вдел ногу в правую сандалию, которой подпирал его, пока сидел, и налёг плечом.
— Сыграй что-нибудь, — сказал он, уже отходя. — Гора лучше поддаётся, когда звучит музыка.
· · ·
ПЕРСЕЙ
Персей шёл навстречу — вниз по тропе — и уже издалека было видно, что этот человек сегодня счастлив. Не торжественно счастлив, не победно, а именно так — просто, по-человечески, как бывает счастлив тот, у кого всё получилось и кто ещё не успел привыкнуть к этому факту. Рядом с ним шла молодая женщина — шла чуть позади и держалась за его руку с таким выражением, с каким держатся за что-то, во что долго не верили.
Рюкзак у Персея был увесистый. Сизиф деликатно не стал уточнять, что именно в нём лежит — хотя предположить было несложно, особенно учитывая, как Персей держал рюкзак — чуть в стороне от тела и старался не трясти без нужды.
— Сизиф! — Персей поднял руку в приветствии. — Как всегда в деле, смотрю.
— Как всегда, — согласился Сизиф. — Вижу, у тебя тоже всё в порядке.
— В полном, — Персей улыбнулся и посмотрел на женщину рядом с таким видом, что дальнейших объяснений не требовалось. — Это Андромеда.
— Слышал о тебе, — сказал Сизиф ей. — Рад, что всё хорошо кончилось.
Она кивнула — коротко, с достоинством, как кивает человек, который пережил что-то серьёзное и ещё не решил, рассказывать ли об этом незнакомым людям.
Они обменялись ещё несколькими словами — о погоде, о дороге, о том, что тропа после развилки становится лучше. Потом каждый пошёл дальше своим путём — Персей с Андромедой вниз, к жизни, к тому что будет. Сизиф — вверх, к тому что есть.
Он смотрел им вслед несколько секунд. Потом улыбнулся — не грустно, не завистливо. Просто улыбнулся, как улыбаются тому, что правильно.
Он подумал — без особой цели, просто так, пока ноги сами несли вверх — что из всех, кого он сегодня встретил, только у этих двоих всё сложилось. У Прометея впереди ещё бесчисленные рассветы с орлом. У Ясона — пустой берег и гниющие доски. У Орфея — лира и тоска о потерянной возлюбленной, и больше ничего. А у этих двоих — они, и этого, кажется,более чем  достаточно. Сизиф попробовал представить, как бы он сам распорядился таким исходом. Дошёл бы до вершины? Остановился бы на полпути, чтобы просто побыть рядом? Он не знал. Наверное, и не важно было знать. Важно было то, что они шли вниз, держась за руки, и ни один из них  не собирался оглядываться назад.
· · ·
ВЕЧЕР
Солнце клонилось к горизонту, когда Сизиф в очередной раз почувствовал, как камень начинает тянуть назад. Это всегда происходило в одном и том же месте — на последней трети подъёма, там, где тропа делала предательский поворот и уклон становился чуть круче, чем кажется. Сизиф уперся, держал, тянул изо всех сил — и всё-таки камень, описав медленную неотвратимую дугу, пошёл вниз. Сначала медленно. Потом быстрее. Потом — с тем особым грохотом, который Сизиф знал наизусть, как знают наизусть какую-то старую, надоевшую, но неотвязную песню.
Он постоял, глядя вслед. Потом сел прямо на тропу, достал последний кусок хлеба и доел его, глядя на вечернее небо. Небо было хорошим — розово-пепельным, с длинными перистыми облаками, которые подсвечивались снизу последним солнцем. Прометей был прав насчёт погоды.
Сизиф подумал о Ясоне с его кораблём. Об Орфее. О Персее, который сейчас, наверное, уже спускается к равнине, и Андромеда идёт рядом и держит его за руку.
Он подумал о том, что производственный контракт — а он был, этот контракт, каменные скрижали с печатью, всё как полагается — требовал доставки камня на вершину. Что это, строго говоря, в очередной раз не было выполнено. Что какой-нибудь педантичный бог мог бы составить протокол о нарушении условий.
Пусть составляет.
Потому что сегодня он — Сизиф — разговаривал с человеком, которому было хуже, чем ему. Дал воды тому, кто не мог попросить сам. Помог одному герою не наделать глупостей. Посидел молча рядом с тем, кому не нужны были слова. И видел двух людей, у которых всё получилось.
Это было сделано. Это никуда не денется.
Он подумал — и сам не знал откуда взялась эта мысль, не читал он никаких пророчеств и свитков с Востока — о каком-то человеке, который тоже нёс что-то тяжёлое в гору. К месту, которое называлось Голгофа. И тоже падал. И вставал. И снова нёс. И вся суть была не в том, донёс ли он до вершины — а в том, что нёс. Что не бросил. Что шёл.
Откуда он это знал — сам не мог объяснить. Просто к слову пришлось.
Сизиф встал. Отряхнул хитон. Посмотрел вниз — там, в темнеющей долине, уже белел его камень.
Завтра он встанет, умоется, съест хлеб с оливками. Выпьет свой горький отвар из трав. Соберёт сумку. Положит воды — для Прометея, и, пожалуй, завтра возьмёт ещё немного мёда — Прометей любит мёд, а он давно уже не приносил. Выйдет за порог.
Только завтра он пойдёт чуть другой дорогой. Вон там, за той скалой с двумя вершинами — есть тропка, которой он ещё не ходил. Или ходил, но давно, и не помнит. Кто знает, кто там живёт, кто сидит в тени какого-нибудь дерева, кому нужна вода, или совет, или просто чтобы  молча выпить с путником  вина.
В том, что встретит кого-нибудь, у него не было ни капли сомнения.
Жизнь — это движение. Путь наверх — это путь наверх. И пока ты идёшь, ты живёшь. Всё остальное — детали.
Сизиф поднялся и начал спускаться к своему камню.
Гора никуда не делась. Он тоже.