Скитания осенних журавлей Жемчужников - Рубцов

Жемчужников – Рубцов. Скитания «осенних журавлей»

  28 октября 1871 года, в местечке Югенгейм (Германия), близ Рейна, Алексей Михайлович Жемчужников пишет стихотворение «Осенние журавли». Захваченный бедой, обрушившейся на него и его семью, он и не подозревает, какой след оставляет в истории русской поэзии своими строчками. Медленно умирает от чахотки Лизонька, любимая жена, подарившая ему пятерых детей и свою любовь. Чтобы справиться с болезнью, семья долго живёт за границей: Германия, Швейцария, Италия, юг Франции… Прекрасные врачи, климат юга – ничто не помогает окончательно справиться с болезнью. В пасмурный день поздней осени поэт видит летящий по небу к югу клин журавлей. Многолетние страдания из-за болезни Елизаветы Алексеевны Дьяковой, хмурый день октября, ностальгия по России выливаются в щемящие, полные тоски и боли строчки. Строчки, которым предстоит пройти метаморфозы бытования в отечественной поэзии… Через четыре года Лизонька умирает. Алексей Жемчужников более никогда не женился.

Сквозь вечерний туман мне под небом стемневшим
Слышен крик журавлей всё ясней и ясней…
Сердце к ним понеслось, издалёка летевшим,
Из холодной страны, с обнажённых степей.
Вот уж близко летят и всё громче рыдая,
Словно скорбную весть мне они принесли…
Из какого же вы неприветного края
Прилетели сюда на ночлег, журавли?..
Я ту знаю страну, где уж солнце без силы,
Где уж савана ждёт, холодея, земля
И где в голых лесах воет ветер унылый, –
То родимый мой край, то отчизна моя.
Сумрак, бедность, тоска, непогода и слякоть,
Вид угрюмый людей, вид печальный земли…
О, как больно душе, как мне хочется плакать!
Перестаньте рыдать надо мной, журавли!..

  После «Осенних журавлей» поэт безмолвствует почти пять лет. А первые стихотворения февраля 1876 года всё о ней, о страдании и его преодолении памятью, любовью к умершей жене, любовью к родине.

К тебе, друг усопший, к тебе
Взываю в безумной надежде,
Что так же ты нашей судьбе
Родна и причастна, как прежде.

  Алексей Жемчужников проживёт долгую жизнь, напишет ещё немало стихотворений и поэм. А его «Осенние журавли» воскреснут в русской эмиграции 20-х годов, в шедевре Николая Рубцова «Журавли», в русском, так называемом, шансоне.

  Но обо всём по порядку.
  В отзыве на мою первую книжку о поэзии Николая Рубцова вологодский писатель Дмитрий Ермаков написал: «Я не знаю почему (не вспомнил, не знал?) Николай Васильев не упомянул знаменитый эмигрантский романс на стихи Жемчужникова. А ведь не менее вероятно, что Рубцов слышал романс (60-е годы – время популярности Вертинского, полузапретного Петра Лещенко), хотя и стихотворение Жемчужникова он, скорее всего, читал. Да, для романса текст несколько переделан, например, первая строчка звучит: «Здесь под небом чужим». Но, кстати, в этом, чуть изменённом виде, стихотворение (текст романса), пожалуй, и ближе, понятней Рубцову, а ещё действие мелодии (да, кабацкой, да, по-цыгански надрывной, но ведь трогающей душу)… И вот если наложить рубцовский текст на мелодию романса – совпадение идеальное. Так что, моя догадка – Рубцов вдохновился именно романсом на стихи Жемчужникова… Но ведь без догадки Николая Васильева я бы точно не пришёл к своей.    Повторюсь, это качество хорошей книги – приглашение к сотворчеству…».
  Да, в двадцатых годах, после революции, песня «Журавли» становится едва ли не гимном русской эмиграции. Не будем вдаваться в споры об авторстве слов и музыки песни: факты неоднозначны. Например, Алла Баянова, жившая во второй половине 20-х прошлого столетия, утверждает, что автором музыки и исполнителем песни был Александр Вертинский, что он исполнил её в 1929 году в Бессарабии… Но и эта, и другие версии при ближайшем рассмотрении оказываются очень приблизительными. Возможно, мы в данном случае имеем продукт коллективного творчества, когда и в музыку, и в текст неоднократно вносились изменения, как мы имеем и немало исполнителей «Журавлей». А интерес к замечательной песне то вспыхивал, то угасал. Важно для нас то, что текст гимна эмиграции абсолютно точно базируется на стихах А. Жемчужникова.

Здесь под небом чужим я как гость нежеланный,
Слышу крик журавлей, улетающих вдаль.
Сердце бьётся сильней, летят птиц караваны.
В дорогие края провожаю их я.
Вот всё ближе они и всё громче рыданья,
Словно скорбную весть мне они принесли.
Из какого же вы из далёкого края
Прилетели сюда на ночлег, журавли?
Дождик, холод, туман, непогода и слякоть,
Вид унылых людей из угрюмой земли.
Ах, как больно душе, как мне хочется плакать…
Перестаньте рыдать надо мной, журавли!
Пронесутся они мимо скорбных распятий,
Мимо древних церквей и больших городов.
А прибудут они, им откроют объятья
Молодая весна и Россия моя.

  Вариантов текста много. Они не так уж кардинально различны. Но главное в них акцент на тяжелейшем чувстве – чувстве ностальгии, доходящей до боли. Немало слёз было пролито эмигрантами, когда они слышали этот пронзительный «вопль» о Родине, бесконечно исповедальный, искренний, близкий им. Да и сегодня нельзя без волнения слушать старые записи песни в исполнении различных певцов.
  В книге Николая Коняева о Рубцове читаем: «…есть воспоминания Шантаренкова, рассказывающие о том, что именно в Кировске полюбилась Николаю Рубцову песня «Осенние журавли» на слова Алексея Жемчужникова». Утверждается, что поэт её часто пел. «Песня эта, достаточно популярная в те годы, отличалась необыкновенно проникновенной мелодией, и хотя многие слова по-эстрадному приблизительны и не обязательны, но Рубцов отчётливо различал в них голоса своих журавлей, которым ещё предстоит заполнить его стихи…» - пишет Н. Коняев.
  Однако при сравнении чернового и чистового вариантов «Журавлей» Н. Рубцова и «Осенних журавлей» А. Жемчужникова совершенно очевиден факт знания Рубцовым первоисточника, подлинного текста, а не только эмигрантской песни. Есть мнение, что поэт, всего скорее, прочитал стихотворение Жемчужникова, учась в литературном институте. Я же думаю, знакомство случилось во время бытования Рубцова на квартире поэта Бориса Чулкова. Надо признать необыкновенную ценность этих дней декабря 1964 года, проведённых Рубцовым в тепле, внимании, с классической музыкой, чтением десятков русских поэтов! Мало в жизни поэта было таких периодов.   Именно у Бориса Чулкова, который приютил поэта по просьбе А. Романова, Рубцов читает «Огонёк» А. Апухтина, и его «Хозяйка» приобретает крылья вступления и финала и становится бессмертным «Русским огоньком». Наверное, здесь же он читает и «Осенних журавлей» Жемчужникова. Мелодия романса-танго и текста служат мощным катализатором вдохновения, рождаются строчки «Журавлей».

Меж болотных стволов красовался восток огнеликий…
Вот наступит октябрь – и покажутся вдруг журавли!
И разбудят меня, позовут журавлиные клики
Над моим чердаком, над болотом, забытым вдали…
Широко по Руси предназначенный срок увяданья
Возвещают они, как сказание древних страниц.
Всё, что есть на душе, до конца выражает рыданье
И высокий полёт этих гордых прославленных птиц.
Широко на Руси машут птицам согласные руки.
И забытость болот, и утраты знобящих полей –
Это выразят всё, как сказанье, небесные звуки,
Далеко разгласит улетающий плач журавлей…
Вот летят, вот летят… Отворите скорее ворота!
Выходите скорей, чтоб взглянуть на высоких своих!
Вот замолкли – и вновь сиротеет душа и природа
Оттого, что – молчи! – так никто уж не выразит их…

  Пятистопный анапест, редкий нынче размер в русской поэзии, как крылья журавлей, вытягивает строчки стихотворений Рубцова и Жемчужникова по всей странице. Шестнадцать строк не разбиты на строфы. Тематическое и настроенческое единство цементируются. Даже в знаках препинания есть несомненная перекличка: и там и тут три восклицания, а четыре стиха завершаются у поэтов многоточием. Они по-разному расположены в структуре стихотворения, однако сходство не может не обратить на себя внимание.
  Лексически, «постановочно» некоторые строчки буквально роднятся: У Жемчужникова: «Вот уж близко летят», у Рубцова: «Вот летят, вот летят…».
  В разряд определяющих настроение стихотворения у того и другого входят слова «крик», «рыдание», «плач». У А. Жемчужникова они приносят «скорбную весть», у Н. Рубцова – «срок увяданья возвещают». Печаль русского осеннего пространства при всей разнице слов выражена тоже едино: «забытость полей», «утраты знобящих полей», «увяданье» у Рубцова, «сумрак, бедность, тоска, непогода и слякоть» - у Жемчужникова.
  Мне думается, работа над черновиком у Н. Рубцова показывает нам, как поэт идёт в свою сторону от первоисточника, избавляется от излишества тоски, страдания.   Движется от субъективного, чем-то стеснённого взгляда А. Жемчужникова к соборному восприятию полёта «гордых прославленных птиц».
Взглянем на черновой вариант «Журавлей»:

Меж болотных стволов красовался восток огнеликий…
Вот наступит сентябрь – и покажутся вдруг журавли!
И разбудят меня, как сигнал, журавлиные крики
Над моим чердаком, над болотом, забытым вдали.
Вот летят, вот летят, возвещая нам срок увяданья
И терпения срок, как сказанье библейских станиц, -
Всё, что есть на душе, до конца выражает рыданье
И могучий полёт этих гордых прославленных птиц!
Широко на Руси машут птицам прощальные руки.
Помраченье болот и безлюдье знобящих полей –
Это выразят всё, как сказанье, небесные звуки,
Далеко разгласит улетающий плач журавлей!
Вот замолкли – и вновь сиротеют холмы и деревни,
Сиротеет река в берегах безотрадных своих,
Сиротеет молва заметавшихся трав и деревьев
Оттого, что – молчи – так никто уж не выразит их!

  Во-первых, усиливается мотив русских пространств, а с ним конкретное в данном случае «библейских страниц» переводится в обобщительное – «древних». Оно увеличивает глубину исторического чувствования, оставляет широкое ассоциативное поле читателю. Разве нет для нас в этом случае места сказкам, «Слову о полку Игореве», былинам и сказаниям?
  Во-вторых, градационность повторов «сиротеет» жертвуется опять-таки общему, соборному, согласному.
  Не случайно Юрий Селезнёв, думая над стихотворением, писал об «эпическом ладе древних поэм» в «Журавлях».
  В-третьих, в финале снимается преобладание природной безотрадности. Природное и человеческое в окончательном варианте соединяются, сиротеют едино. Мотив тоски, печали становится таким образом едва ли не экзистенциональным, но одновременно он не угнетает, звуча в нас какими-то возвышенными нотами от бессмертного, вечного, всечеловеческого и очень русского одновременно.
  Потому и эпитет «могучий» меняется Рубцовым на «высокий»: он в «Журавлях» мерцает глубокими смыслами в отличие от однозначного «могучий». Это опять пронизывание исторического и географического пространства.
  А строчку «Сиротеет молва заметавшихся трав и деревьев» охотно бы позаимствовал Андрей Платонов. Рубцов остро чувствовал чужеродность её своей стилистике, а совсем не потому, что она плохая….

  На этом эхо «Осенних журавлей» Алексея Жемчужникова не кончается. Уже после гибели Николая Рубцова множатся варианты песни-танго: «Журавли Афгана», «Журавли над Колымой». События в СССР и России рождают новые версии песни, новых исполнителей. От ресторанного шлягера танго перекочёвывает в «русский шансон».   Вспоминают о ней время от времени и авторы-исполнители, чаще напевая её на неформальных встречах, у костров, на «квартирниках».
  И, конечно, не забывают композиторы и любители «Журавлей» Николая Рубцова. Авторство множится.