Там, где нота тает на губах

Не здесь, не в нотах, скованных чернилами, —
Меж строк, где тишина густеет, как рассвет, —
Живет то, что не стать словами именами,
Чему в груди тесно, а в музыке — секрет.

Быть может, это миг, когда смычок, дрожащий,
Касается струны, застывшей на краю,
И мир, доселе бывший настоящим,
Вдруг обнажает душу на свою.

Я пробовал записывать на нотном стане
Тот звук, что возникает между «вдох» и «выдох»,
Но он, как луч, что пляшет на экране,
Не поддается пальцам. Он невидим.
Он слишком чист, чтоб клетка из пяти линеек
Смогла вместить его бессмертный свет.
Он — тот счастливый, самый первый змей, что
В Раю шепнул: «Запретного здесь нет».

А что есть жизнь? Не перечень событий,
Не лента дней, что тянется во тьму.
Она — полет стрелы, застывшей в звонком свисте,
И трепет тот, что внемлет лишь Ему.
Попробуй записать, как падает на листья
Сентябрьский свет, в котором стынет медь.
Попробуй удержать в силках из цифр и истин
Ту дрожь, которой суждено гореть.

Нельзя записать сердце.
Это — пламя,
Что дышит в темноте углей.
Оно не меряет любовь весами,
Оно не слушает надменных «не моги».
Оно стучит в разладе с тишиною,
Когда в груди и буря, и покой,
Когда под самой тонкою бронею
Бушует океан, названный «я — твой».

Момент творения — вот главная загадка.
Он не в руках, не в разуме, не в жесте.
Когда из пустоты, из ничего, из гладкости,
Вдруг возникает целый мир на месте.
В нем запах дыма, вкус дождя и соли,
И крик, который не услышать глухому.
Творец не ждет, когда освободят кресло,
Творец — лишь дверь, открытая истоку.

Я здесь стою на грани этой бездны,
Где музыка — не то, что льется с пюпитра,
А то, что заставляет мир быть звездным,
Когда в груди разорвана верига.
Я слышу, как растет трава в тумане,
Как тишина звенит в иголках ели.
И это всё — не на бумаге, в гранях,
А в том, что мы записывать не смели.

Ведь если всё разложить по полочкам,
Разрезать душу скальпелем системы,
Мы вместо песни встретим только ошметки,
Увидим схему, но уйдем из плена.
А плен — он в нас. В привычке измерять,
Взвешивать, фиксировать, делить.
Но можно ль ночь на цифры разменять?
Можно ли «вечность» в рамки заключить?

Вот почему я спорил с пианистом,
Который брал аккорды словно клады.
«Ты ищешь верность в звуке серебристом,
Но забываешь про живую радость.
Ты записал все паузы и точки,
Поставил крепко фермату над нотой,
Но где же дрожь? Где трепет многоточий?
Где то, за что мы платим краснотой?»

Он промолчал. И в этом был ответ.
Когда слова бессильны, вера зряча.
Мы оба поняли: преграды нет,
Лишь тишина — актер, что много значит.
Она не то, что между двух аккордов.
Она — фундамент. Материя. Основа.
В ней спят ветра и воскресают орды
Чувств, для которых не подобрано слово.

Поэт не тот, кто складно рифмы множит,
А тот, кто слышит в шуме улиц вечность.
Кто между строк увидеть строки может,
Кто не боится собственной беспечности.
Беспечности пред чудом. Пред моментом,
Что вспыхнул и погас — не повторить.
Мы все плывем по волнам инструментов,
Пытаясь берег этот ухватить.

Но берег — он внутри. И запись — лишь попытка
Приблизиться к тому, что всё же не пришло.
Когда строка дробится непривычно,
Когда в чернилах тонет ремесло.
Тогда рождается то самое, живое,
Что не прочесть по буквам, как молитву.
Оно становится и болью, и бронею,
И открывает в небо новую калитку.

Я не хочу записывать. Не надо.
Пусть сердце пишет музыку в крови.
Пусть жизнь течет, как медленная набла,
Не требуя ни записи, ни лжи.
Мы все — лишь миг. Мы все — лишь отраженье
Того Света, что правит за строкой.
И лучшее из всех произведений —
Молчать с Творцом, как с братом, бок о бок.

А ноты пусть летят. Они не вечны.
Записи стирает время, словно дождь.
Но есть в груди пространство бесконечности,
Куда без спроса ты войти не жди, но ждешь.
И в этом ожидании — вся сила,
Вся музыка, что не уходит в тишь.
Вот то, что записать я не просил бы,
И то, за что ты душу мне простишь.