Меридиан Радде. Берег. глава 1 часть 1

1855 ГОД
 К середине XIX века судьба Дальнего Востока висела на волоске. Пока в Крыму грохотали пушки Восточной войны, на берегах Амура решался вопрос существования России как великой тихоокеанской державы. Огромные территории левобережья по Нерчинскому договору формально считались ничейными или принадлежали маньчжурскому Китаю, но фактически оставались дикой, неизученной пустотой.
Генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Муравьев (будущий Амурский) понимал: если мы не займем эти земли сейчас, завтра здесь будут английские или французские штыки. Начинается эпоха легендарных «Амурских сплавов» — сотен барж и плотов с солдатами, казаками и переселенцами, идущих в неизвестность.
 В составе этих экспедиций, на самодельных лодках и пешком сквозь непролазные дебри амурской тайги, шел молодой натуралист Густав Радде. Его задачей было не воевать, а сделать невозможное: описать природу, климат и ресурсы края, доказав всему миру — эта земля пригодна для жизни и она должна стать русской.
 Карбас жалобно скрипнул, когда очередная льдина полоснула по борту, оставив глубокую борозду в сыром дереве. Степан смачно сплюнул в воду, не выпуская весла.
— Слышь, Иванович, — прохрипел казак, — а ведь китаец на том берегу не спит. Пикеты ихние небось уже дымят, весть передают. Не ровён час, пальнут из камышей. Им ученые немцы тут без надобности.
 Радде машинально коснулся висевшего на поясе карабина. Оружие было тяжелым, надежным, но стрелять Густаву хотелось меньше всего. Его война была другой. Его пули — это латинские названия трав, его штыки — зарисовки сопок и промеры глубин.
— Пусть дымят, Степан, — отозвался Радде, вытирая рукавом брызги с лица. — Дым развеется, а карта останется. Если мы сегодня здесь пройдем, завтра тут за нами тысячи пойдут. С плугами, с женами, с иконами. Амур — он тишину любит, но силу чует.
 Впереди, сквозь рваные клочья тумана, показался мыс — высокий, скалистый, поросший угрюмым хвойным лесом. Река здесь сужалась, образуя мощную воронку, где лед крутило, словно в гигантской мельнице.
 — Матерь Божья, — выдохнул Степан, — затрет! В берег надо, Иванович! В берег, пока живы!
 Радде посмотрел на скалы. Там, среди камней и вековых лиственниц, не было ни души. Но именно там, на этой безымянной еще высоте, он должен был сделать первую метеорологическую заметку. Это была точка отсчета. Меридиан, который он проводил не по бумаге, а по собственной судьбе.
 — Правее бери! К скалам! — скомандовал Густав. — Прыгать будем! Ящики принимай аккуратно, как детей малых. Если хоть один замочим — считай, зря Амур топтали.
 Карбас на полной скорости несло к каменной стене. До удара оставалось несколько секунд. Радде подхватил первый ящик, чувствуя, как бешено колотится сердце. В этот миг он не был ученым из Берлина. Он был частью этого дикого, яростного края, который либо примет его как своего, либо раздавит весенним льдом.
 Удар был такой силы, что Радде едва не вылетел за борт. Карбас хрустнул, как яичная скорлупа, и ледяная вода Амура мгновенно заполнила дно.
 — Ящики! На скалу их! — проорал Густав, перекрывая рев реки.
 Степан, по колено в ледяном крошеве, подхватил край тяжелого короба. Вдвоем, срывая ногти о скользкий гранит, они вытолкнули бесценный груз на узкий каменный карниз. Следом, тяжело дыша, выкарабкались сами.
 Сзади раздался страшный треск — Амур, словно наигравшись с игрушкой, окончательно раздавил их лодку тяжелой льдиной. Обломки дерева в мгновение ока унесло вниз по течению.
 Они остались одни. Двое людей, два ящика с бумагами и промокший порох. Вокруг — только голые скалы, столетние лиственницы и бесконечный, ревущий ледоход.
 Степан сел прямо на мокрый камень, вытирая кровь с разбитого лба.
 — Ну что, Иванович... — прохрипел он, глядя на пустую реку. — Приплыли. До Иркутска — тысячи верст, до Читы — не меньше. Ни лодки, ни жратвы сухой. Что делать будем?
 Радде медленно поднялся, расправил затекшую спину и посмотрел наверх, где над обрывом качались ветви могучих кедров.
 — Что делать? — Густав достал из внутреннего кармана гербарную папку. Она была сухой. — Для начала — запишем координаты. Мы на пятьдесят второй параллели, Степан. Здесь, на этом самом месте, будет стоять Россия. А значит — будем жить.