29 глава о Б. Пастернаке

                Теперь вернёмся к роману «Доктор Живаго». Я уже сказал как был популярен роман Бориса Пастернака во всём мире. Кстати, после выхода романа в Италии Борис Пастернак писал В. В. Иванову: «Я давно и долго, ещё во время войны, томился благополучно продолжающимися положениями стихотворчества, литературной деятельности и имени, как непрерывным  накапливанием промахов и оплошностей, которым хотелось положить разительный и ощущаемый, целиком перекрывающий конец, которые требовали расплаты и удовлетворения, чего-то сразу сокрушающего привычные для тебя мерила, как, например, самоубийства в жизни других или политические судебные приговоры, -- тут не обязательно было, чтобы это была трагедия или катастрофа, но было обязательно, чтобы это круто и крепко отменяло все нажитые навыки и начинало собою новое, леденяще и бесповоротно, чтобы это было вторжение воли в судьбу, вмешательство души в то, что как будто обходилось без неё и её не касалось… Я не говорю, что роман нечто яркое, что он талантлив, что он – удачен. Но это – переворот, это – принятие решения. , это было желание  начать договаривать всё до конца и оценивать жизнь в духе былой безусловности, на её широчайших основаниях.  Если прежде меня привлекали разностопные ямбические размеры, то роман я стал, хотя бы в намерении, писать в размере мировом. И, -- о, счастье, -- путь назад был раз навсегда отрезан…»  Но вскоре после выхода романа в Италии Пастернака вызвали в Союз писателей. Его обвинили в «сделке» с итальянцами и впервые по отношению к нему было употреблено слово «предательство». 
                В 1957 г. Гослитиздат собирался издать однотомник избранных стихотворений Бориса Пастернака. Но из-за скандала с изданием «Доктора Живаго» за рубежом , он так и не был издан.
               Договоры с Пастернаком на переводы были расторгнуты: Поэт, по сути, остался без работы.  Но этим они не ограничились: с театральных афиш стали снимать имя Пастернака как переводчика (в театрах Москвы шли пьесы Шиллера, Шекспира, переведённые им).

                Несколькими годами ранее, осенью 1954 года, по Москве распространились слухи о якобы присуждённой Пастернаку Нобелевской премии. << Такие же слухи ходят и здесь, -- нервно писал сам Пастернак Ольге Фрейденберг. – Я – последний, кого они достигают, я узнаю о них после всех, из третьих рук.  «Бедный Боря, -- подумаешь ты, -- какое нереальное, жалкое существование, если ему некуда обратиться по тому поводу и негде выяснить истину!» Но ты не представляешь себе, как натянуты у меня отношения с официальной действительностью и как страшно мне о себе напоминать. При первом движении мне вправе задать вопросы о самых основных моих взглядах, и на свете нет силы, которая заставила бы меня на эти вопросы ответить, как отвечают поголовно все. И это всё обостряется и становится страшнее, чем сильнее, счастливее,
плодотворнее и здоровее делается  в последнее время моя жизнь… Я скорее опасался, -- добавлял Пастернак, -- как бы сплетня не стала правдой, чем этого желал, хотя ведь это присуждение влечёт за собой обязательную паездку за получением награды, вылет в широкий мир, обмен мыслями, -- но ведь опять-таки не в силах был бы я свершить это путешествие обычной заводной куклою, как это водится, а у меня жизнь своих, недописанный роман, и как бы всё это обострилось!.. Вот ведь вавилонское пленение!.. По-видимому, Бог миловал, эта опасность миновала… Я горжусь одним: ни на минуту не изменило это течения часов моей простой, безымянной, никому не ведомой трудовой жизни. Чувство чего-то нависающего, какой-то предопределённой неожиданности не покидает меня, без вреда для меня, то есть не волнуя и не производя во мне опустошительного смятения, но всё время поторапливая меня и держа всё время начеку…»