27 глава о Б. Пастернаке

 А в конце 1955-го, в период  хрущёвской  «оттепели», роман был завершён. «Оттепель» вселила в Пастернака надежду увидеть свой труд опубликованным и он отдал роман в несколько советских журналов. Время шло, журналы молчали.  В мае 1956-го года итальянское издательство предлагает Пастернаку  издать роман в Италии. Поэт отдаёт рукопись итальянцам;  их представителем был (он приходил к Пастернакам) – некий Дж. Фельтринелли. 1 сентября К. И. Чуковский записал в дневнике: << Был вчера у Федина. Он сообщил мне под большим секретом, что Пастернак вручил свой роман какому-то итальянцу, который намерен издать его за границей. Конечно, это будет скандал: «Запрещённый большевиками роман Пастернака». Белогвардейцам только этого и нужно. Они могут вырвать из контекста отдельные куски и состряпать «контрреволюционный роман Пастернака».>>. С этим романом большие пертурбации: Пастернак дал его в «Литературную Москву». Казакевич, прочтя, сказал: «Оказывается, судя по роману, Октябрьская революция – недоразумение и лучше было её не делать». Рукопись возвратили. Он дал её в «Новый мир», а заодно и написанное им «Предисловие» к сборнику его стихов. Кривицкий склонялся к тому, что «Предисловие» можно напечатать с небольшими купюрами, но когда Симонов (тогдашний главный редактор «Нового мира» -- В. К.) прочёл роман, он отказался печатать и «Предисловие» : «Нельзя давать трибуну Пастернаку!» Возник такой план: чтобы прекратить все кривотолки (за границей и здесь) тиснуть роман в з тысячах экземпляров и сделать его таким образом недоступным для масс, заявив в то же время: у нас не делают Пастернаку препон…» Однако отдельного издания (даже мизерным тиражом ) не последовало, а «Новый мир» от публикации категорически отказался.     А в СССР осенью 1956-го напечатан резко отрицательный  отзыв на «Доктора Живаго», подписанный членами редколлегии журнала «Новый мир». Припомнили Пастернаку даже давние стихи его, будто бы характеризующие его отношение к действительности: «В кашне, ладонью  затворясь, сквозь фортку крикну детворе: какое, милые, у нас  тысячелетье во дворе?..»
               
               
               
                В августе 1956-го года Пастернак получил очень важное для Него письмо: от Варлама Шаламова, с которым Он переписывался с 1952-го по 1956-й год. Человек, проведший в лагерях 20 лет, Шаламов после освобождения (все лагерные годы Варлам Шаламов спасался стихами Бориса Пастернака) послал Борису Пастернаку 2 тетрадки со своими стихами. Между ними завязалась переписка; были и встречи, и разговоры по телефону. Так вот, это письмо 1956  года написано так, как будто травля Пастернака уже началась. Предвидел это Шаламов, что ли? Но –хватит о письме, -- вот оно само:
                <<Дорогой Борис Леонидович.
             Позвольте мне ещё раз (в тысячный раз, вероятно, если  подсчитать все мои заочные разговоры с Вами) сказать Вам, что я горжусь Вами, верю в Вас, боготворю Вас.
                Я знаю, Вам вряд ли нужны мои слабые слова, знаю, что у Вас достаточно душевной твёрдости, ясности и силы, чтобы идти своей дорогой на той невиданной высоте, сказочной для нашего растленного  времени, что никакой соблазн, очередная приманка не обманут Вас.
                Я никогда не писал Вам о том, что мне всегда казалось – что именно Вы – совесть нашей эпохи – то, чем  был Лев Толстой для своего времени.
                Несмотря на низость и трусость писательского мира, на забвение  всего, что составляет гордое и великое имя русского писателя, на измельчание, на духовную нищету всех этих людей, которые, по удивительному  и страшному капризу судеб, продолжают  называться русскими писателями, путая молодёжь, для которой даже выстрелы самоубийц  не пробивают отверстий в этой глухой стене, -- жизнь в глубинах своих, в своих подземных течениях осталась  и всегда будет прежней – с жаждой  настоящей правды, тоскующей о правде; жизнь, которая, несмотря ни на что, имеет же право на настоящее искусство, на настоящих писателей.
                Здесь дело идёт – и Вы это хорошо знаете – не просто о честности, не просто о порядочности моральной человека и писателя. Здесь дело идёт о бо’льшем – о том, без чего не может жить искусство. И о ещё большем: здесь решение вопроса о чести России, вопроса о том – что же такое, в конце концов, русский писатель? Разве не так? Разве не на этом уровне Ваша ответственность? Вы приняли на себя эту ответственность со всей твёрдостью и непреклонностью. А всё остальное  -- пустота, никчёмное дело. Вы – честь времени. Вы – его гордость. Перед будущим наше время будет оправдываться тем, что Вы в нём жили.
                Я благословляю Вас. Я горжусь прямотой Вашей дороги. Я горжусь тем, что ни на одну йоту не захотели Вы отступить от большого дела своей жизни. Обстоятельства последнего года давали очередную возможность послужить мамоне, лишь чуть – чуть покривив душой (имеется в виду, наверное, роман «Доктор Живаго», который Шаламов хорошо знал и даже анализировал его – в некоторых письмах Пастернаку – В. К.). Но Вы не захотели этого сделать.
                Да благословит Вас бог. Это великое сражение будет Вами выиграно, вне всякого сомнения.
                Ваш всегда В. Шаламов.