В шелесте старого дуба

Зайнаб Зактан, покрыв голову платком, собиралась на прогулку. Вечерний Хеврон был похож на зачерненную латунную чеканку в простенькой деревянной рамке: ветер едва дышал, боясь выдать себя наступившему сумраку, запутавшиеся ветвями в плаще неба, обожжённые солнцем, замерли оливковые деревья, каменные дома с высокими баками для воды на крышах напоминали минареты, пыльные узелки улиц с кардиограммой лестничных спусков и подъёмов. Зайнаб шла вниз по пологой, песчаной улице до родника Эн Джудейда («новая весна» с арабского). Там она пила чистую, холодную воду из этого источника света, находясь в глубинах своего горя. Проходила мимо школы, заглядывая и здороваясь с единственным там учителем Зиадом. Лабиринт из мелких лавочек и оживлённых рынков пестрил. Зеленщик перебирал и опрыскивал водой свежие пучки мяты и петрушки, бакалейщик раскладывал горячие лепёшки и хумус. В ткацкой мастерской стучал станок в такт с орнаментами узоров больших и маленьких ковров. Зайнаб многие знали и почитали. Со всеми она была приветлива. Для каждого у неё было доброе слово и утешающий взгляд. Зайнаб шла по старому городу, мимо мечетей и заборов, мимо виноградников – скоро соберут урожай на продажу и спать гроздьям до новых солнц. Виноград в этом регионе особый. Тает во рту. Путь её заканчивается у каменного моста и вечно зелёного Мамврийского дуба, под которым, по преданию, Авраам принимал Бога. Зайнаб облокачивалась о старые перила, прислушивалась к ветру, что тихо разговаривал с ветвями старого дерева. Теперь голос едва слышен – слов не разобрать. Будучи маленькой девочкой, она поднималась на гору рядом с дубом, а мама, боясь, чтобы Зайнаб не упала, звала её: «Хабибти! Будь осторожна! Не подходи близко к краю. Ветер унесёт то хорошее, что есть, а плохое даст взамен!» «Не пойду, мама, не бойся!» – и просто продолжала стоять, слушая разговоры неба, ветра, листвы и земли. Каким же громким и цельным был он тогда! Вечная песня жизни! У Зайнаб были малахитового цвета глаза, длинные густые ресницы и кудрявые волосы, и о счастье тогда она знала очень много. Ведь у неё была любящая семья, кров и вкусная еда… Не знала она лишь одного – почему кто-то в этом мире всегда будет иметь право в одночасье решать, кто должен жить, а кто должен умереть, просто потому, что на силу не всегда может найтись другая сила. Однажды, вернувшись домой совершенно пустой от всего, кроме одиночества, с сердцем-сиротой, затоптанной любовью, побирушкой, не смея понять и осознать, что нет больше твоей семьи, ни шороха, ни шелеста в траурном венке старого дуба. О войне теперь Зайнаб знала всё. Что, начинаясь, она не заканчивается никогда, а лишь затихает. Что она разрушает дома, убивает мужей, отцов и братьев, а потом уносит жизни не выдержавших горя матерей, жён, дочерей. На каждом остаётся её клеймо. Геноцидом выжженное я. Зайнаб не спешит идти домой. Ночь уже окутала её воронкой невесомых, печальных теней – вот мама говорит о мире на краю печали, а вот отец учит читать Суры, а вот финики сладкие до скрипа на зубах, которые младший братик Имад вложил ей в ладони солнечным утром. Она ничего и никого с тех пор не узнаёт и мало что помнит. Смысл её существования – это каждый день ходить к старому дубу, говорить с ним и ждать, что когда-нибудь он, как и Аллах, обязательно даст ей ответы на вопросы –  посыпав голову пеплом погибшей любви.