Асфальт и аллюзии доработанное

В Платоновой пещере, в «Диалогах о государстве»
перекликается правда — в жизни опасно.
Не видим за ширмой театра — антракта,
не слышим, что спит под лицом Ленинграда.

В асфальте, в Неве, затонувшее слово
снится, поёт мне о жизни сурово.
Стуком двери, как Фавн, разрывает окно
жизни и судеб — и всё решено.

Тонкий хруст, словно лёд посреди апреля,
визги, лязги — прошлое скрыто в руке Архимеда.
Звёздные листья и прорубок печали,
солнечный свет, невиданный нами.

Заражённое сердце с ядом не дышит,
обрамлённый позором город не слышит.
Только смутная тайна отзывается во мгле
и манит, зовёт в последний свой след.

Остывают следы, сердца, душегубы —
Беовульф забудется при горькой простуде.
Я не Иудифь, чтобы спасать вас, люди,
я поэт, Орфеем благословенный в туре.

Не Прометей меня сковал на безбожье,
не в Вифлеем воздвигну полководцев.
И не убийца Олоферна — нет сил в руке,
только лира, созданная в моей струне.

Не жить мне 105 лет в англосаксонской сфере,
не назовут моим именем поэмы.
Аллитераций горсть вопьётся, как в крыло,
и кеннинг слова вдруг не выстрелит с пера.

Дорога китов — в руках Архимеда,
точечный слог об устройстве планеты.
И вопрос, что один остаётся в устах:
«Что общего у Ингельда с Христом» — на веках?

Не манускрипт, не эпосом германским я рождён,
а индийским, необузданным, странным огнём.
Кодекс Юниус — в ряд с Верчельской книгой
открылись по-новому в Италии смирной.

Я не Кедман, не Хротгар, чтоб спеть вам песню,
на пир мирный свет не бросил под вечность.
Мой голос, как гимн, не звучит — слишком сломан,
и я растворяюсь в мире бессловном.

Не Рутвельский крест скажет вам о вершинах,
не Евангельский сад откроет нам мир.
Только звук, только блеск на тротуаре,
в окнах многоэтажек — звук в финале.

Я не Драхмал, что наши миры создаёт,
я всего лишь помощник, маленький «божок».
Ларец Франкса из кости меня не признает,
и Велунд стук шлюза уже не сберет.

Но не Рэм, не ярому скормлен я волчице,
и битва при Фринсбурге меня не страшит в столице.
В поэзии мудрость путается в строках,
как змеи белокаменные с языками саксонок.

Гномический стих оставьте поэтам,
что лишь бы себя продать хотят свету,
не правду, не ясность, а лёгкий лишь яд —
массовой культуры прекрасный карат.

Не буду учить вас — не знаю экстерских гномов,
и кит для меня — млекопитающее словом.
Не дьявол, не искушение моря,
а просто сотворение мира в поддонах.

Эсы за мной не бегут над ущельем,
не знаю объятий духов, Деора прощения.
Вторжение викингов давно не видал —
только в реалиях новый скандал.

«Остров Мёртвых» в ночах каждый день мне снится,
готовый связать меня в вечность жизни.
Пустынные дали затмевают взор —
иду я слепой, готовый на сон.

Сохраняется только последний вопрос:
«Что общего у Иисуса с Ингельдом в конце времён?»