Ламенто засохшего хлеба

На ржавой койке в угрюмой больнице, в самом конце, у дверей коридора,
Слева за стойкой восточной границы тонет камео из бреда и вздора.
У пациента ни смеха, ни ветра, только обрывки беззубой рутины.
Стены цемента, палата в два метра, пятна оббивки и сеть паутины.

Сверху бесцветное мёртвое нечто, над потолками тяжёлые тучи,
Ветхозаветно и смело калечьте судьбы мелками и градом созвучий.
Плачет калека без вздохов и пауз, в олове, хроме, бушующей бездне
У человека влюбленного в хаос нет ничего, кроме этой болезни.

Это ламенто засохшего хлеба, тьма на экранах и крики в токкатах
Но пациенту мерещится небо, в серо-багряных тяжелых раскатах.
С дальнего края в небесной пустыне, снова и снова, бесцельно и лихо
Взгляд упирается в тысячи линий серо-стального созвездия Психа.

Хрупкое тело укрыли халатом, книги и стилус теперь незнакомы
Жизнь пролетела до самой палаты и превратилась в подобие комы.
Вектор движений, окрашенный лакмус, тени страданий, рассвет идеала,
Доктор уже не рисует диагноз и медсестра не несёт одеяло.

Стены всё крепче, всё суше озёра, падают маски меж лживым и вещим
Он тихо шепчет, уткнувшись в узоры высохшей краски, провалов и трещин.
Вкрадчивый мелос оставленый Богом, серые плиты сотрут эпопею.
Мне бы хотелось поведать о многом, но я убит, и уже не успею.

Милость Господня все меньше и меньше. Мёртвая пажить маячит в финале.
Многие вспомнят, он был сумасшедшим. Многие скажут потом, так и знали.
Звёздная пудра на кончике пальца. Рейсы из мая вразбег и внахлёсте
Доктор наутро отметит: скончался. Морг принимает незванного гостя.

Кончилась сага, и время минуя тень пьедестала упёрлось в заметки,
Пульс из зигзага растянут в прямую, сердце устало стучаться из клетки.
Долгого века запутались космы, давит истома в огне экзальтаций,
Для человека, влюблённого в космос, есть невесомость и нет гравитаций.

У переплёта минутная стрелка, сцена дебюта, блестящие краги,
Сцена полёта записано мелко на пресловутой газетной бумаге.
Свежая рана свободного кроя по над гортанью железного стека,
И медсестра накрывает героя выцветшей тканью, пропахшей аптекой.

Мрак. Тишина. Ни сомнений, ни боли. Ведь пациенту не может казаться,
Отблеск в тумане, ночные триоли, красные ленты и строки абзаца.
Белая мирра, огонь до предела, грань лазурита под епитрахилью.
Вскрытие миру покажет, что тело было забито серебрянной пылью.

Полночь святая упала на крыши, но на закате, смотрели медсёстры,
Как поднимается выше и выше, в чёрной палате, над ярким и пёстрым
Молча, неспешно, в ладонях причастий, где-то над тленным, в туманных основах
Тот человек, что расколот на части, больше вселенных и ярче сверхновых.

Небо валами сжигало больницу, ветер тягучий запел заунывней,
Яркое пламя смело черепицу, врезалась в тучи, окрасило ливни.
Выжжены веки, и мысли в абстракте. В чёрные дыры и сбитые гнёзда
Плыл человек опустевших галлактик, в горло квартиры к расколотым звёздам.

Нет ни лекарства, ни ампул Плацебо, из телефаксов пугающе быстро
Все, кто поднял свои головы к небу, видели как загораются искры,
Сквозь Bonus-Malus последних эмоций, в небо взирали врачи, комиссары,
Как поднималось полночное солнце, бились спирали, лучи и квазары.

Зло и нелепо под серой стеною, пялились травы и черные ямы,
Как человек, потерявший земное, снял с себя саван больничной пижамы.
И на аверсе намокшего шёлка, в пепельном смоге, бесследно и тихо
Он разлетелся на сотни осколков, став одиноким созвездием Психа.