Вулкан Великан Альманах Миражистов

 
                Альманах Миражистов
 
  ВУЛКАН-ВЕЛИКАН
Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ, Николай ЕРЁМИН,
Евгений СТЕПАНОВ, Сергей БИРЮКОВ,
Вера КАЛМЫКОВА,Виталий ШТЕМПЕЛЬ,
Николай ШТРОМИЛО 2026
 
                Виртуальный Альманах Миражистов
 
Петров-Водкин К. С. Купание красного коня

               
      ВУЛКАН-ВЕЛИКАН
                2026
      

          
 
Автор бренда МИРАЖИСТЫ,
составитель и издатель Николай Ерёмин
nikolaier@mal.ru
телефон 8 950 401 301 7
Матрёшки Екатерины Калининой
Кошек нарисовала  Кристина Зейтунян-Белоус
© Коллектив авторов 2026г
 
Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ
 
   
 
 
***
страна-струна

моя страна сошла с ума
натянутая как струна
но я люблю свою страну
порвавшую свою струну
Перун-Сварог
Сварог- Перун
играй страна моя
без струн

-Седьмое небо-

Аработ – древнееврейское седьмое небо
Арбат – это Млечный путь
Нега, негеа, сладкая нега
переулков арбатских пут
Кремль – Медведица, сияющая Алголом
Люблю все, что голо
Глаголем Голем
Аработ – Арбат
Робот – Голем
и Голем – робот
Москва не жгла глаголом
Москва легла Алгоом
Шепот – ропот
и
ропот – шепот
И ты шептала шепотом
(шепот, робкое дыханье):
«Ах, штопором, ах, штопором…»
И топором, как штопором
зашторила
за100порила
«Ах Арбат, мой Арбат…» –
нег акробат
На Арбате видел негра
Арбат – седьмая нега.

5 апреля 2001 г.

Мамин Арбат

(Моей маме, актрисе
Надежде Владимировне Челищевой-Юматовой-Кедровой.
 Жила на ул. Вахтангова до 30 апреля 1991 г.)

Твой Пушкин
Мой Пушкин
Моя Натали
бронзовая снаружи
бронзовая внутри

Бел Андрей Белый
Вахтангов чёрен
Был Андрей Белый
Вахтангов выбыл
Лишь принцесса Турандот
все играет и поет

Адрес мамы: Вахтангова, три
квартира сорок один
ныне Николопесковский, три
теперь я совсем один

ЯМА
ЯМА
ЯМА
Я
МА-
МА
МА-
МА
МА-
МА-
Я

-Формула любви-

Маяковский стремится к Лиле Брик
Лиля Брик к множеству
или многомужеству
где корень квадратный из Хлебникова = Крученых
а Крученых в квадрате = Хлебникову
где Достоевский не или равняется Толстому
а Толстой стремится к бесконечности
где Пушкин умножененный на Гоголя = 0
при этом Гоголь стремится к Пушкину
а Пушкин никуда не стремится
или = 0
где сумма углов
треугольной груши Вознесенского больше/меньше 2d
где треугольник всегда кудрявый
а груша сладкая
как Адамово яблоко
в горле Евы
где Адам стремится к Еве – Ева к Адаму
где Адам умноженный на Еву = себе
где делённая на Адама = Адаму
где яблоко умноженное на грушу = птеродактилю
а птеродактиль умноженный на динозавра = диплодоку
где мамонт стремится к колибри = слону

 
Альманах Миражистов
Николай ЕРЁМИН
Альманах Миражистов





 
Николай ЕРЁМИН, Лауреат премии Константина КЕДРОВА
 
 
КАКИЕ ВРЕМЕНА!  1 апреля, однако!
ПОЛУСОНЕТ Виталию ШТЕМПЕЛЮ

Какие времена!
Какие имена!
Вот Солнце. Вот Луна.
Душа моя пьяна
От счастья – без вина…
От чести – вот те на! –
Петь, словно пить до дна…

Николай ЕРЁМИН 1 апреля 2026
Г Красноярск


ПЕРВОАПРЕЛЬСКОЕ ВРАНЬЁ
Не лги себе – скрывая правду,
Рифмуя радость и отраду...
Не лги! Ведь ты ж не идиот?
Ложь до добра не доведёт...
Хотя и Правда, вот беда,
Ведёт куда-то не туда...

ВОСКРЕСНИ, МИЛАЯ

Воскресни, милая, из песни,
Пропетой вербами весны…
На веки вечные воскресни
При свете Солнца и Луны! -

Ни слова страсти не тая,
О, Муза милая моя…

ЧИТАЙТЕ :Журнал поэзии
«Плавучий мост»
№1(43)-2026
Николай Ерёмин
«В парке музыка играла…»
Об авторе: Ерёмин Николай Николаевич родился в 1943 г. в городе Свободном, Амурской области. Окончил Медицинский институт в Красноярске и Литературный им. А. М. Горького. Член СП СССР с 1981 г., Союза российских писателей с 1991г., русского ПЕН-центра международного ПЕН-клуба. Кавалер Золотой медали «Василий Шукшин». Лауреат премии «ЛЕВША» имени Н. С. Лескова, премии Константина Кедрова . Автор книг прозы: «Наука выживания», «Комната счастья», «Волшебный котелок», «Чучело человека» и др.. Выпустил в свет Собрание сочинений в 6 томах Поэтические книги: «Доктор поэтических наук», «Игра в дуду и в русскую рулетку», «Поэтическое убежище», «Енисей впадает в Волгу», «Смысл жизни», «Храм на любви» «Муза и Поэт», трёхтомник «Небо в алмазах», «Приглашение на кайф», «Поэтический компас». Публиковался в журналах «День и ночь», «Новый Енисейский литератор», «Истоки», «Приокские зори», «Бийский вестник», «Огни Кузбасса», в «Журнале ПОэтов»и др.
Сонет про дачу Мандельштама
В Эрзеруме – дача Мандельштама.
Супротив – дурдом стыда и срама…
Отраженья – из окна в окно –
Продолженья, как в немом кино…
Я бывал, увы, и там и там…
Предавался призрачным мечтам –
Боже! – пациентом и врачом –
Просто, не жалея ни о чём…
А в округе все меня жалели.
Не формально, а на самом деле…
И потом мои дела-слова
Разносила умная молва…
Помнишь, славный дачный Арзерум,
Как твой разум заходил за ум?
2025
Памяти Леонида Губанова
Смерть предсказавший ненароком,
Он был провидцем и пророком –
Теперь уже сомнений нет,
Что гениальным был поэт…
…И жаль, что всем, кто одинок,
Стихи его опять не в прок…
Ответ номинаторам
Не хочу быть «Писателем года»!
Вам спасибо, друзья! Но Свобода
В сердце пишущего человека, –
Чтобы стал он Писателем Века!
Невменяемый
Кто сошёл или сходит с ума,
Просто этого не замечает:
Дом родной ли, больница, тюрьма…
Невменяемый не различает
Кто судья, кто жена, кто палач,
Кто больной, кто тюремщик, кто врач…
* * *
Любовь глупа. И всё-таки прекрасна.
Любовь умна. И всё-таки груба…
Как будто бритва острая – опасна
Она для господина и раба…
А для рабыни, ах, и госпожи
Ещё опасней: слова не скажи!
И всё же Купидон или Амур,
Влюблённый, шепчет ласково: – Мурр-мурр…
Космический сонет судьбы
Надежды нет, и нет мечты.
О, Муза милая, где ты?
Мы вместе верили друг в друга.
Тоска! От севера до юга,
От запада и до востока
Судьба бессмысленно-жестока –
До беспредельной пустоты…
Апофеоз военных действий
Взрывает за страной страну…
И от живущих нет известий…
Фе-враль в объятьях кровной мести…
Собаки воют на Луну…
И волки воют – Ну и ну! –
На Бога и на Сатану…
2026
* * *
Я помню, как
В «ДЕНЬ МИРА ВО ВСЁМ МИРЕ»
На празднике Спасителя Христа
Мой дед
Крестился двухпудовой гирей…
И всех красавиц целовал в уста…
А бабушку мою
Под дружный смех
Он целовал, я помню, дольше всех…
…Нет мира на земле, и ты – в Раю…
Но, баба Груша,
Я тебя люблю!
Чемпион
– Чемпион по прыжкам в высоту,
В 3-й раз воплотил я мечту,
Чтоб понять: не смогу я, увы,
Прыгнуть выше своей головы!
И теперь, прославляя страну,
Буду прыгать – всё дальше – в длину!
Октава-рецензия про быть или не быть
Профессорша стихи штампует…
Приёмы очень хороши…
И каждый штамп содержит пулю –
Без божества и без души…
По правилам стихосложения
Штамп-пуля – Быть или не быть? –
Способна не без сожаления
Любого Гамлета убить…
Октава про время любви
В шорохе ветра,
В шуме речной воды
Исчезает время
Радости и беды…
Время любви вдохновенной,
В рифму сказанных слов…
И неповторимых мгновений –
Незабываемых снов…
* * *
В парке музыка играла…
Помнишь? «Вальс цветов»
Ты со мною танцевала
Трепетно, без слов…
А потом мы шли куда-то
В нежной темноте –
К зыбкой полосе заката
На речной воде…
А потом мы целовались,
Боже, так близки…
А потом мы расставались –
Долго – у реки…
Ах, как музыка звучала!
Вечный «Вальс цветов»…
Жизнь моя, начнись с начала!
Я на всё готов.
Стихи+поэзия
Стихи – это напоминание
О том, что будет вечно…
Поэзия – это любовь
К любому взаимному взгляду.
* * *
Всё связано со всем.
Все связаны со всеми.
Я с ними пью и ем,
Любое слово – в теме!
И лишь когда я сплю,
Я счастлив, что к нулю
Стремлюсь – словами тем,
Не связанных ни с кем…
* * *
Давай, ребята, скажем дружно:
Друг друга убивать не нужно!
Нам для убийства нет причин.
Жить – интересней для мужчин:
Растить детей, любить жену…
И может, даже, не одну!
* * *
Старушка пишет детские стихи
И детям на скамеечке читает…
Мне повезло, что был я – грамотей –
Одним из этих маленьких детей…
Слово
Медленно – слог за слогом –
Библией стало слово
Каждого имярека –
Бога и человека…
Быль о добре и зле
в небе и на земле…
Культ-сонет
1Культ личности
2Культ наличности
3Культ нежности
4Культ верности
5Культ глупости
6Культ мудрости
7Культ радости
8Культ сладости
9Культ юности
10Культ старости
11 Культ человечности
12 Культ млечности
13 Культ вечности
14 Культ Бога в бесконечности
Весенний полусонет
По церкви летали иконы
И солнечные мотыльки…
И мы, этим чудом влекомы,
Взлетали с тобою, легки,
Под купол, как два голубка…
А люди творили поклоны,
Проваливаясь сквозь века…
Любовь к весне
1.* * *
Ты – женщина, а я – мужчина.
И мы больны неизлечимо –
Любовью к жизни, навсегда…
Незримые, летят года…
Но никуда не исчезают…
И нас с тобою продолжает
Неважно – горе ли, беда, –
Любовь – бессмертно¬молода,
Вмещающая в каждый стих
Одно желанье на двоих…
2.* * *
Как люблю я тебя,
Эвридика моя, Лорелея!
Снова, жизнь торопя,
Я пою про тебя, вожделея…
О, Лаура моя,
Пенелопа моя, Дездемона!
Подпевай – О¬ля¬ля –
Ни любви не скрывая, ни лона…
3.* * *
Мне теперь не надо пить вино!
Я весной пьянею от любви…
Солнце улыбается в окно,
Море страсти плещется в крови…
Но, в меня взаимно влюблена:
¬ Выпьем, что ли? – говорит весна…
И не в силах возразить, пардон,
Для неё гоню я самогон…
Песенка Ходжи Насреддина
Милая, прости мне,
Что влюблённо¬пьян,
Я прошёл пустыню…
Море¬океан…
Что и юн, и стар
Подпевали мне,
Как Хайям Омар:
– Истина в вине! –
Но зато я знаю,
Что, как жизнь, одна,
Ты – моя хмельная
Капелька вина…
Счастлив я вполне:
Ты простила мне…
Истина – в тебе
И в моей судьбе.
Сонет – классический сюжет
Вечерний музыкант
Играет мне на нервах,
Чтоб я его талант
Признал одним их первых…
Ну, вот, сверлит опять,
Сверлит, мешает спать…
Страдания полна,
Бетонная стена
Дрожит, возмущена…
Я тоже возмущён…
О, мой счастливый сон!
А новый мой сосед
Сверлит ¬ какой сюжет! ¬
Зачем? Ответа нет.
* * *
Спасайтесь, кто может!
Спешите до самых высот…
И там вас, быть может,
Спаситель узрит и спасёт…
* * *
В России там и тут
Ребята озоруют:
Что в полдень создадут,
Всё в полночь разворуют…
* * *
За спиною – скрип дверей,
Тишина родного дома.
Над дорогой – мгла бездонна…
Ни людей и ни зверей…
* * *
О, утешь меня словом любви!
Отогрей, за собой позови –
В тишину, к неземным небесам…
А усну я, пожалуй что, сам…
Два романа
Он сочинил роман «Ни слова правды» –
Увы, воспоминания свежи…
Ему в ответ, альтернативы ради,
Я написал роман «Ни слова лжи»
Чей круче нрав? И что за словесами?
Кто лев из нас, кто прав, судите сами…
ВЕСЕННИЕ МИРАЖИ   

СОНЕТ ПРО ОГОНЬ И ДЫМ

Сонеты пишутся недаром
И не за деньги… Вещий знак:
Душа охвачена пожаром –
И ты горишь за просто так…

Чтобы себя испепелить,
Ну да, - не спать, не есть, не пить…
Писать! Гасить огонь строки,
Дымящейся из-под руки…

И исчезающей в дыму,
Подвластном чувству  и уму,

И ей, внушающей тебе,
Двуликой  музе и судьбе:
Как славно - выпив, закурить
В раздумьях «быть или не быть».

2026

ПОЛУСОНЕТ ПРО МУСКУЛИНИЗАЦИЮ

Это ужасно –так следствия связаны с причиной,
Что поэтесса чувствует себя мужчиной…
И пишет стихи от мужского имени
О продолжении рода и прорастающем семени…

Потому что все плодоносящие мужчины убиты, увы, на войне…
А суррогаты любви –
В генетическом банке и в очень большой цене…


СОНЕТ О ПРОМЕТЕЕ

Конгресс…Симпозиум… И съезд
Хранителей огня,
Собрав гостей из разных мест,
Проходят без меня!

А я, укравший для людей
Огонь, шепчу опять:
- Прикован ты не зря, ей-ей,
Не будешь воровать! -

И вновь, дождавшийся  орла,
Пью водку прямо из горла…

И он  со мною пьёт –
И  печень мне клюёт…
И говорит: - Прости, поэт,
Другой закуски нет…

СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

Я шепчу – а ты кричишь…
Я кричу – а ты молчишь…
Ты кричишь – а я молчу,
Слушать крики не хочу…

И зачем с тобой вдвоём,
Накричавшись, мы живём?


ОКТАВА ПРО ИМИТАЦИЮ СУИЦИДА

Я к виску приставил дулю…
Видишь это?
А хотел приставить дуло
Пистолета…

Или, лучше если, - дуло автомата…
Да с оружием в России туговато.
Ну, и ладно…Ну, хотел – и расхотел…
Ведь у нас, моя родная, столько дел!


***
Земля плывёт на трёх китах
Туда, откуда нет возврата…
Превозмогая Ох и Ах,
Увы, судьба не виновата,
Что я - во сне и наяву -
Как в сказке, вместе с ней плыву…


СВЕТ

Солнце, я тебя люблю!
И тебя люблю, Луна!
И, как будто во хмелю,
Признаюсь вам, вот те на:

Ничего дороже нет
Мне, чем ваш бессмертный свет!


ИЗ НОВОЙ КНИГИ ЧЕТВЕРОСТИШИЙ

***
- Моей милой не до сна,
У неё в душе – весна:
Ух! – ночная благодать
Вслух Есенина читать…

***
Сколько зим, столько лет
Сверлит стену сосед –
А ко мне досверлиться не может…
Помоги ему, Господи Боже!


ВОПРОС

- Почему так страстно сердце бьётся?
А влюбиться - всё не удаётся… -
Он спросил…И произнёс всерьёз:
- Глупый риторический вопрос!


ОТ АХМАТОВОЙ К ПУШКИНУ

Народ безмолвствует.
 Он в страхе: жизнь одна ведь…
Как, Боже,
Говорить его заставить?


***
Под шум дождя так сладко засыпаешь,
Что и не знаешь – пробудишься ль впредь…
Как будто улетаешь…таешь…таешь…
А всё никак не можешь улететь…


***
Всё дело в том, что перед словом Божьим
И я, и все, – покорные  рабы -
Дорогой ли идёшь, по бездорожью:
Судьба… к судьбе… судьбою… от судьбы…


***
Приятель  -  увы, собутыльник…
Я дал бы ему подзатыльник
За то, что мне другом не стал…
Да слишком он стар и устал…


***
Во мне и вне – родное и чужое…
Волна к волне – и доброе, и злое…
Плыви за счастьем или так  иди -
И днём, и ночью  небо впереди…
\

***
Бог дал – Бог взял…Мы все по воле Бога
Живём…У всех, на всех, - одна  дорога…
И мы бредём, куда  глядят  глаза,
В бреду любви – с Земли на Небеса…

Николай ЕРЁМИН Апрель 2026 Красноярск

 
Евгений СТЕПАНОВ
Альманах Миражистов
 
 
Первоисточник:Журнал поэзии
«Плавучий мост»
№1(43)-2026
Евгений Степанов
Вверх-¬вниз
Об авторе: Поэт, прозаик, публицист, издатель, режиссер, автор полнометражных фильмов «Христос-Человечество» и «Основной вопрос». Родился в 1964 г. в Москве. Окончил факультет иностранных языков Тамбовского педагогического института и аспирантуру МГУ им. М. В. Ломоносова. Канд. филол. наук. Печатается с 1981 г. Публиковался в центральной периодике.
Автор нескольких книг стихов, вышедших в России, США, Болгарии, Румынии, Венгрии, а также книг прозы и научных монографий. Издатель-главный редактор журналов «Дети Ра», «Зинзивер», «Футурум АРТ», «Зарубежные записки», газет «Литературные известия», «Поэтоград» и координатор портала «Читальный зал». Лауреат премии им. А. Дельвига «Литературной газеты» и премий журналов «Нева» и «Сура». Руководитель Союза писателей ХХI века и издательства «Вест-Консалтинг».
Живет в посёлке Быково (Московская область).

Как двадцать лет тому назад

Как двадцать лет тому назад,
Живу и знаю: жизнь бесценна.
Как двадцать лет тому назад,
Со мной беседуют Сократ,
Конфуций, Кедров, Авиценна.
Как тридцать лет тому назад,
Избавившись от пут дивана,
Я выхожу в поющий сад.
Как тридцать лет тому назад,
Со мной сестра моя – Диана.
Как сорок лет тому назад,
Я слушаю, благоговея,
Стихи, в которых Божий лад,
Стихи, которые звучат,
Собрата моего – Сергея.
Как тыщу лет тому назад,
Я всматриваюсь виновато
В себя. Не миновав преград,
Я прохожу сквозь рай и ад
И д а л ь ш е выхожу куда-то…
2025

Вещи
Светлой памяти моей мамы

Шапочку, что мама мне купила,
Я ношу – счастливый! – до сих пор.
Мамины поддержка, свет и сила –
Этот старый головной убор.
…Никакого у меня излишка,
Денег я в кубышке не копил.
Но я счастлив: теплое пальтишко
Внучке я своей вчера купил.
2026

Быково: вотчина

Я когда-то жил в Тамбове. А теперь обжил Быково.
Мне переезжать не внове. Переехал. Что ж такого?!.
Я когда-то жил в Одессе. А теперь обжил Быково.
Оле, милой поэтессе, тоже здесь легко, фартово.
Я когда-то на Арбате жил. Теперь обжил Быково.
И доволен жизнью, кстати. Дома не хочу иного.
Я когда-то жил в Берлине. А теперь обжил Быково,
Где синицы на рябине и сосна взлететь готова.
Я когда-то жил в Женеве. А теперь обжил Быково,
Где вальяжно на пригреве ходит по траве корова.
Я когда-то жил в Париже. А теперь обжил Быково.
И к земле я стал поближе. А земля – всему основа.
Я когда-то жил в Чикаго. А теперь обжил Быково,
Ощутив как дар, как благо теплоту родного крова.
А в Быково всё толково. Не могу в тоску здесь впасть я.
Дом. И дверь. Над ней – подкова. А подкова – символ счастья.
2025

Зимнее Быково

Я обжил такую глушь –
Коротаю зиму я.
Я пишу – выходит чушь
Невообразимая.
Ну и что! Зато вокруг
Птички-невелички.
Дятел долбит– тук, тук, тук –
Сосны по привычке.
Здесь небесный горний шлях.
И молюсь усердно я.
И русалка на ветвях
Здесь сидит невредная.
2026

Старичок и кошка Монро из поселка Быково

Живёт старичок трудновато –
Не хуже побитого пса.
И, хрупкий как стебель томата,
Растет старичок в небеса.
Он думает, кошечку гладя,
Что жизнь утекла в решето…
И ходит вдоль озера, глядя
На то, что не видит никто.
2025

В большом городе

Женщина разденется, утешит.
Как лекарство, боль мою уменьшит.
А потом всплакнёт и поспешит
В город, где проблем кишмя кишит.
2015

Диалог

– А ты талантлив!
– Не особо.
– А ты приветлив!
– Я прохвост.
Смотрю назад – и жжёт стыдоба.
– А будущее?
– Там погост.
Так и живу – грешно, нелепо;
Дань отдавая стопарю…
…Но всё-таки
И я на небо
Порой
– Перекрестясь! –
Смотрю.
2025

Феллини. 1993

Я разлучён с родными.
Я обречён – один…
Я умираю в Риме,
Римини блудный сын.
Горе? Пройдёт и горе.
Плакаться – это блажь.
Я вспоминаю: море,
Белый песочный пляж.
Я вспоминаю: лето –
Будто в киношном сне.
Худенькая Джульетта
Быстро бежит ко мне.
Память отринет драму.
Драму – в небытиё.
Я вспоминаю маму:
Руки, глаза её.
Всё-то они простили,
Матушкины глаза.
Я умираю или
Есть ещё полчаса?
2005

Жизнь-и-миг

Я год сравню с одной минуткою –
Лет п р о л е т а е т череда.
В какую-то воронку жуткую
Жизнь утекает, как вода.
Известен Хронос безупречною
Работой. У него – аврал…
…А вот минута бесконечною
Бывает. Это я познал.
2025

Это моё

Я надеюсь, что всё устаканится.
И, хоть время не пятится вспять, –
Что прошло, то навеки останется,
То уже никому не отнять.
…А душа, ясноокая странница,
Обратится страницей опять…
2025

В метро: смотрю на людей

Иконописные в метро я вижу лица –
Страдающие, добрые, святые.
И каждое лицо точь-в-точь икона.
И непонятно,
Непонятно,
Непонятно:
Откуда в мире столько зла?
2026

Я старше

Я старше Пушкина и Лермонтова.
Я старше Достоевского.
Я старше Чехова.
Я старше Маяковского и Хлебникова.
Я старше Цветаевой и Есенина.
Я старше Твардовского.
Я старше Смелякова.
Я старше Высоцкого и Визбора.
Я старше Поздняева и Татьяны Бек.
Я старше Наташи Лихтенфельд.
Я старше Иисуса Христа
(Надеюсь, это не богохульство).
Я старше, старше, старше.
Но я младше.
Это факт.
2026

Здесь, на земле

Воспоминания измучили.
Душа кряхтит от меланхолии.
Аборт души?.. Но в этом случае
Грехов окажется поболее.
…Всем на земле не сладко – боли и
Страдания здесь неминучие.
2026

Земшар

Земшар. Дела печальные. Всеобщая напасть.
Маньяки сексуальные заполонили власть.
Бездарные, жестокие… И всё неймется им.
Кровавые пороки. И фрейдизм неотменим.
Простые люди, бедствуя, кряхтят. И неспроста
Второго ждут пришествия Христа.
2026

То, что незримо

О том, что з д е с ь, и говорить нелепо.
Я думаю о том, что т а м,
За контурами кладбища и склепа.
Я молча предаюсь мечтам –
Увидеть я хочу то, что незримо,
И то понять, что не понять.
А землю я от Крыма и до Рима
Прошёл – за пядью пядь.
2026

Вверх-вниз

Здесь и «Весна» Боттичелли.
Здесь и блудница в борделе.
Святость и грех, и каприз.
Женщина – это качели:
Вверх-вниз.
Женщина – это качели:
Туда-сюда.
Схватка огня и метели.
Битва тепла и льда.
2026

Стихотворение, посвященное себе самому

Понимаю: тяжелые дни.
Но мотать не спеши за рубеж.
Если можешь заснуть, то засни.
Если можешь поесть, то поешь.
Если можешь читать, то прочти –
О психушке, тюряге, войне.
И поймёшь, что ты счастлив почти.
А кому-то труднее вдвойне.
Если можешь – в небесную высь
Воспари от земной суеты.
Если можешь молиться – молись.
И поймёшь что-то важное ты.
2025

Раз-два

Человек, как муравьишка,
По делам спешит, бежит.
А потом – раз-два – и крышка,
Человек в земле лежит.
И другие человеки,
Проклиная рабский труд,
Точно бегуны на треке,
Наперегонки бегут.
2025

Пёрышко-человек

Я пёрышко гусиное,
А, может, страусиное.
Лечу, лечу…
2025

В строю

Война. Болезни. Смерть. Предательства.
Спаси, Господь, и сохрани!
На грани умопомешательства
Земные проживаю дни.
Жизнь оказалась штукой грубою.
Но я не плачу – я пою,
Сроднившись с одесситом Бубою
Касторским. Я пока в строю.
2026
 
Сергей БИРЮКОВ
Альманах Миражистов
 
 
Источник:Журнал поэзии
«Плавучий мост»
№1(43)-2026
Сергей Бирюков
Об авторе: Бирюков Сергей Евгеньевич ( р. 1950 г., Тамбовская область). Окончил филологический факультет Тамбовского пединститута. Канд. филол. наук, д-р культурологии. Известен как теоретик и практик авангарда. Основатель и президент Международной Академии Зауми. Автор поэтических и теоретических книг. Лауреат Всероссийской премии им. Ф. И. Тютчева, Международной премии «Писатель 21 века» и др. Член Русского ПЕН-Центра. Стихи переведены на 35 языков. Участник международных поэтических фестивалей и чтений в России, Германии, Канаде, Македонии, Бельгии, Венгрии, Израиле, Ирландии, Голландии, Австрии, Белоруссии, Украине, Эстонии, Румынии, Франции, Словакии, Армении, Польше, Сербии, Хорватии, Италии, Китае, Турции, Японии. Живет и работает в Москве.

Вселенная в черепе

Беспредметность –
отрицание беса предметности,
погружение в форму,
где предмет истаивает,
или собирается в точку
ощущения,
где Вселенная
умещается в черепе,
равная самой себе
ровно настолько,
насколько безгранична,
запредельна,
там один горизонт
сменяется другим
в течение мгновения
мановением…
О, Человече,
каково это
носить
в себе Вселенную…

Аэроэра

аэроэра
начиналась
будетлянским полетом
аэропланом Василия Каменского
падением под Ченстоховом
когда объявили газеты
гибель поэта-
авиатора-
футуриста
но он вставал снова
и взлетал в небо
поэмой
«ПоЛеТ вАСи кАмЕнСкАго
нА аЭРОплАнЕ В вАрШавЕ»
которую надо читать
«снизу вверх»
подобно взлету
аэроплана
преодолевая вертикаль
прорезая горизонт
так!
чтобы
на стене Новодевичьего
отпечататься табличкой
«поэт-авиатор
Василий Каменский»

Hofmaniana

Э.Т.А.Гофман
шагает по крышам
Кёнигсберга
Кот Мурр
следует за ним
неотступно
держит в лапах
свои житейские воззрения
острым глазом
вахватывая сюжеты
вот Mausek;nig
выглянул из
чердачного окна
а там уже поджидает
Nu;knacker
вот вот начнется потасовка
между тем
Klein Zaches
пробирается к покоям
мастера Копелиуса
и двойники двоятся
и двойчатки двойствуют
и кружатся в счастливой игре
Зигфрид Менар Вертуа
Дюверне
и обнимаются
Чертополох с Тюльпаном
Цехерит и Гамахея
и словно
deus ex machina
является
Meister Floh
проще говоря
Повелитель блох
о здесь может автору
грозить судебная расправа
не стоит ли
закончить повесть ранее
например
дайте подумать
например
смертью автора…
однако
именно
Э.Т.А.Гофман
шагает
по крышам
Кёнигсберга
и Кот Мурр
высматривает
очередную жертву
для сюжетстроения
и тут кстати
на берегу
der Sandmann

Обрыв времён

Ночной Москвой
от Жени Дыбского
из мастерской
мы шли
вдруг мерседесный трейлер
нам пересек пути
четыре фары бросили лучи
на полутёмный сквер
чубайсовых лампад
в тот миг
здесь Лёша Парщиков изрёк:
Нет, этот рынок нам
не близк!
И восклицательный поставил знак!
Ну что же
всё было впереди
хотя на самом деле
всегда всё позади
чего бы вы хотели
молниеносно
проходит всё
и утопает
хотя
все топают как будто бы
вперёд
но всё-таки назад
но это ладно
чего уж спорить
Лёши нет давно
и только след
от трейлера
и нанотехнологий

Прекрасное недалёко

на границе Австрии и Словакии
где когда-то в лесу
раздааавались голоса птиц
неожиданно вырос
новый лес –
из желез
и крутящихся вместо листвы
лопастей
из твердых пластмасс

о ликование масс!

И тела птиц
сбитых влёт
лопастями
лежащие
у
подножий железных дерев
вестью апокалипсиса

Аэропорт. Остановка в пути

Люди в аэропортах –
это вьючные животные.
Мы
верблюды верблюдицы
и ослы и ослицы
(если угодно)
из прежних времён
в сейчас перемещённые
даже больная девочка
на коляске
увешанной сумками
а прекрасные дамы в парандже
их тоже не миновала
судьба верблюдиц
или кобылиц
несущих поклажу
к Check-in
о всемогущий Check-in
о вездесущая регистрация
о бесконечное сканирование
лица-взгляда-пальцев
всего тела

Татлин. Взлёт

Татлин тайновидец лопастей…
Велимир Хлебников
Татлин – Летатлин
предвидит взлёт
Татлин в размахе крыла
перелетает вброд
воздушную реку
изрекает Татлин
из реки вплывает
в море
и далее морскими узлами
завязывает пространство
выше над океаном мысли
транслирует
спирально
в наклоне
Интернационала
Башня
летит
отважно
ввинчиваясь в небесное тело
и в невесомости повисая
звук перекрывая
звонкой струны бандуры
воссозданной внове
Татлиным – Атлантом
певцом эпохи
простёртой от Атландиды
до Ладомира
ровесника-друга
огненного Велимира
////////////////////////////////
здесь на Остоженке 37
Татлин впервые
раздергивает штору
и силой рук
лопасти крыл напрягает

мы головы задираем
следя крыловзмахи
тайнопись полета

Зомби

предчувствие

зау – зи – уз – аз
зомби бьют в медный таз

вот те раз

зомби всюду

ау кураку

забираз

зомби сидят в офисах
зомби едут в машинах
зомби продают товары
зомби управляют государствами
зомби улыбаются
по-американски
зомби даже пишут стихи
графоманские
зомби красят щёки
свекольным соком
зомби отличаются
особым здоровьем
зомби всю-ду
ду ю вс

Универсум

итак
…..в путь
постигать Универсум
……….на корабле времени
легко одетым
……….чтобы в случае
времякрушения
……….переплыть океан
сомнений
……….на спасительном
облаке
……….ещё не понимая
что ты уже
……….находишься внутри
Универсума
……….который обхватывает
тебя со всех сторон

ты тычешься
……….в углы времени

в его числа
……обозначенные цифрами
(колючими иногда
иногда неуловимо гладкими)
а ты все думаешь
……….что Универсум
там вдали
……….куда указывает
стрелка компаса
……….стрела на карте
острова сокровищ

……….тебе вдруг открывается
……..язык неведомого племени
……ты начинаешь понимать
беглый говор:
универсум-универсум-универсум

……….со всех сторон
 
Вера КАЛМЫКОВА
Альманах Миражистов
 
 
Первоисточник Журнал поэзии
«Плавучий мост»
№ 1(25)-2020
Подробнее на livelib.ru:
https://www.livelib.ru/author/230136-vera-kalmykova
Стихотворения
Об авторе: Родилась в Москве (1967). Филолог, искусствовед, кандидат филологических наук, член Союза писателей г. Москвы, шеф-редактор электронного журнала «Философические письма. Русско-европейский диалог». Автор исследований по истории литературы и изобразительного искусства. Публикации стихотворений, критических статей, публицистики в журналах «Вопросы литературы», «Дружба народов», «Звезда», «Литературная учёба», «Нева», «Октябрь», «Урал» и др. С 2004 г. начала сотрудничать с Мандельштамовским обществом (более 70 статей в первом издании «Мандельштамовской энциклопедии», 2017; участие в подготовке второго издания). Автор статей в ряде других энциклопедических изданий. Вышли две поэтические книги: «Первый сборник» (Милан, 2004) и «Растревоженный воздух» (Москва, 2010).
* * *
От перемены слагаемых спасла перемена мест.
Вместе мы можем больше, чем ожидала сумма.
Нам не дано знать, где завершится квест,
эту историю нам не дано додумать,
дано – дожить.
Мы пробуем на ходу,
для нашей игры нет правил. Исчёркав себя, исчерпав,
ни ты не пойдёшь, ни я к тебе не приду.
Есть ещё слово «тонуть». Есть ещё слово «меркнуть».
И каждый день, проваливаясь под наст,
ударившись – майна! – ошпаренно рвёмся: вира!
Но если не эта ось, то не будет нас.
А если не будет нас, то не будет мира.
* * *
В сердце моём пребудь – и пребудь вовне.
Милых вещей обмолвки – глагол времён:
в старый буфет гляжусь, как в своё лицо,
но не своё, а деда, отца. Стоит,
сам себе лар и капище, жертва, бог,
сам себе жизнь, движение, личность, вещь;
мёртвый хозяин приподнимал стекло,
и отпечаток пальца окаменел.
Я научусь, учую, замру, усну –
там никакой пустоты и в помине нет:
жесты, касанья сложены, стопки в ряд,
плотно лежат движения, но без рук:
руки в могилах тлеют, гниют, горят,
шушера, мусор, ленточка, завиток,
честной земли обноски – серая пыль,
лёгкий остаток – домысел, сух как пух.
Что там и где как сладилось, где руда,
и перегной мгновений вносить – куда?
* * *
Только любя, становлюсь настоящей.
Только летая, могу ходить по земле.
Раньше уйду. Говори обо мне почаще.
Я подожду тебя в залетейской мгле.
Право на жизнь тебе отдаю. Не сетуй,
Будто тяжёл скованный мною доспех.
Ярко блистает радостный меч рассветный,
Словно статуя, найденная в песке.
Лувр
Королевский дворец распялен скучным каре
против готической церкви в скульптурном уборе.
Прихожанам не время. Рыскает во дворе
единственный голубь, внимателен и проворен.
Дорожка к арке тщательно подметена
и безлюдна. Газон безотрадно зелен.
Чтобы дополнить картину всеобщего сна,
в ложе своём, обленившись, полощется Сена.
Бывало и здесь веселье.
Тогда ещё жил король.
Потолки умножали отзвуки менуэта.
А теперь на одном этаже – изваянья: уже не камень, ещё не боль.
На другом летит, спустившись с небес,
получеловек-полукомета Сасетты.
Вечереет. Арка темна. Пустовато вокруг,
нет бы пустить авто или хотя б карету.
Барон Осман до того не любил лачуг,
что заподозрить впору каприз фортуны – по Фрейду.
Отмотав века – полтора оборота назад –
увидим на месте газона ветвистые улочки, пыль, домишки рабочих.
Запах жареной рыбы. Бельевые верёвки висят.
Мелочные лавчонки лепятся вдоль обочин.
В одной из халуп уважаемый мэтр Ренуар
снимает мерку с клиента. Время идёт к обеду.
В воскресенье маленький Пьер-Огюст отправится на базар
посмотреть, как идёт торговля у гончара-соседа.
А в будни, когда во дворце наступает полуденная тишина
и тянет соснуть – мальчишки галдят под окнами. Ах, хулиганы!
Королева, стесняясь, выглядывает из окна
и кидает оборвышам конфеты и марципаны,
чтоб замолчали гамены, дали покой,
или хотя бы вели себя чуть потише.
Но барон ненавидел лачуги. Теперь над рекой
ни конфет, ни Её величества, ни мальчишек.
* * *
Лента, шурша, отслаивается от рамы.
Знак, что пришла пора смены змеиной шкуры.
На месте клумб образуются водоёмы
и в серых сугробах плавают тротуары.
Кровь еле бегает – бледная кровь горожанки.
Кожа также наводит на сходство с рептильим классом.
По утрам жалостливо подрагивают коленки,
а юбки сложили оружье в битве с излишним весом.
Сил никаких. Февраль бесплоден, март безысходен.
Говорят, есть где-то склады небес лазурных.
Пока они скрыты, ряд разнородных виден
Определений, и все, как одно, нецензурны.
* * *
Я знаю – ты. Но я тебя не знаю
и шаг за шагом робко узнаю.
И чем настойчивей к тебе шагаю,
тем неподвижней и смирней стою.
Внутри себя, как будто сфинкс на взводе,
торчу на месте – кошка на цепи.
Кинь денежку, гляди, вот киска ходит:
то песню ноет, то стихи скрипит.
А по ночам учёнейшая мурка
монетки извлекает из нутра,
шепча тихонько: «Мука. Тоже мука».
И складывает в столбик до утра.
* * *
Ни поделиться радостью,
ни крикнуть –
всё тайно, прикровенно,
всё внутри.
Душа, тихонько
разминая крылья,
всё соблазняет:
«Улетай со мной!
Воздушны, невесомы, бестелесны,
скорей туда, где всем беззвучным песням
внимает мироздание одно!»
Простор узилища благословляю,
да будет славен замкнутый объём,
чем крепче путы,
тем прозрачней стены –
уже лечу:
незримый окоём
невидимый полёт не остановит,
и всё слышней наивный голос крови,
и всё свободней дышится лучу…
И в час, когда
удушье наступает
и жизнь сожмёт
до острия иглы,
закрыв глаза,
безгласна и бессильна,
я здесь летаю.
Полетишь со мной?
* * *
Я буду ездить и смотреть в окно
и наблюдать явления природы:
акт первый – пробуждение лесов.
Вот роща зацветает постепенно.
Второго акта душная жара
и третьего умильная прохлада…
Не буду ездить и смотреть в окно.
Теперь мне ездить никуда не надо.
Теперь на взгляд из моего окна –
окно соседское и угол дома.
Картина так продуманно ясна
и так успокоительно знакома.
Мир только отражается в окне.
И, отражённая, пребуду не-
одушевлённой…
* * *
Только, пожалуйста, будь со мною.
Стрелок
где-то там, в непонятной дали,
поднимает лук.
И стрела летит,
и я слышу надсадный звук
и вижу
точку в пространстве.
Всё ближе.
Но стою недвижно.
Вера или упрямство –
не важно:
стою
и держу её взглядом.
Урок
отрабатывать надо,
иначе
песня пойдёт не впрок
и никто не заплачет.
Но цель –
чтобы слёзы лились,
потому что больше нечем отмыть
чумазую жизнь,
нужно стоять, не дрогнув,
глаз не сомкнув,
не ныть,
даже если вот-вот голова
с плеч…
А ещё у Вильгельма Телля была
дочь.
* * *
Передышка. Ночной асфальт тащится кое-как,
намотавшись за день под шинами и ногами.
Утомлённый воздух рвётся, сбивая такт,
и, ленясь протереть глаза, фонари мигают.
Рано утром шоссе сверкнёт от счастья – реванш:
позади километры слабости и безделья.
Выходя на взлёт, озирает себя пейзаж,
обвивающий мир разномастной своей куделью.
Как струна, объятье дорог в напряженье сил
завлекает, жмёт, таща ходоков куда-то.
Интервал в любви, сжатый до то точки «си»,
переходит в молчание невозврата.
Новелла
Ах, ну что за работа.
Поди разгадай тебя, человече!
Что я, Шерлок Холмс какой?
разве что доктор Ватсон,
казус, ребус, я умоляю, ляпсус,
даже не модус
и вот уж совсем не люпус…
Чушь какая-то лезет в голову,
просто глупость.
Мозг кипит – отчего?
Кожи границ не чую,
растворяюсь, кружусь,
будто в сказку чужую
я попала
и вот теперь
не дотяну до финала.
Или смерть моя –
это финал и будет?
Что ж, вперёд, моритури.
В этой игре не судят
никого. Победитель ли, проигравший –
правил нет.
Играя, не сходят с круга,
как бы соло ни выглядело убого.
Отказавшийся точно знает,
что там стреляют
прямо в сердце, навылет,
и всё же кусает локти.
Тем, кто остался цел,
до кишок завидно,
игроку пеняют
на причудливый внешний вид, но
втайне алкают
сомы, нектара, кьянти.
Не дождаться, увы,
ни совы,
ни голубя, ни тем паче
аиста.
Засосала старуху проруха.
Дай мне руку, пожалуйста.
Дай мне
руку.
* * *
в этом лесу
мы с тобой
одно дерево

 
Виталий ШТЕМПЕЛЬ
Альманах Миражистов


 
Эпиграф. Андрей Вознесенский:
- Стихи не пишутся, - случаются.
Не написал, случилось так.
Источнок Журнал поэзии
«Плавучий мост»
№ 1(35)-2024
Виталий Штемпель
Случайные стихи
Об авторе: Родился в Казахстане, в бывшей Акмолинской области,
куда были некогда депортированы родители.
 Окончил Карагандинский политехнический институт.
Автор трёх сборников стихотворений и двух книг поэтических переводов с немецкого языка.
Руководитель проекта, редактор журнала Плавучий мост». Живёт в г. Фульда в Германии.
* * *
Желтея, вьюн сползал с откосин,
Сад блёкнул, вызывая жалость.
Во всём угадывалась осень,
И всё же лето продолжалось.
Укрывшись в гулкие задворки,
Грачиный хор сбивался с такта.
В раскрытых окнах висли шторки,
Как занавес в конце спектакля.
Мы в сговоре: и мы готовы
Поверить саду – это зрелость.
Уже исторгнутое слово,
Вернуть в гортань опять хотелось.
Но лета свёрстана тетрадка, –
В ней солнце на макушке леса,
Как запрокинутая пятка
Поверженного Ахиллеса.
* * *
На лбы домов нависли крыши,
И тщатся – будто барки – плыть.
Мир упакован в некой нише –
Так может быть.
Уходят странствовать балконы.
А мы – спокойны.
Созвучней нет ночных просодий,
Но теням тесно быть в пустом, –
Одна в другую переходит
И бьёт хвостом.
Их страсть – терзать и рвать на части.
Мы – безучастны.
К материи небес пристрочен
Луны поблёкнувший лоскут.
А здесь – деревья у обочин, –
Как будто ждут –
Кто к ним придёт, кто их обнимет.
Нет, мы – не с ними.
Нам хочется стоять у кромки,
Поверив: вот и наш черёд.
И ощущать как пальцы ломки,
Как сердце жжёт.
Наедине с собою все мы
Глухи и немы.
Нас давит выпуклость реалий,
Тревожит сущее – а вдруг!
Мы – неживые. Мы устали.
Нам режет слух.
Нам хочется войти в скрижали, –
Мы обнищали.
Лишь мельком глянем: что ж – пора им.
Вслед не махнём рукой: мы все
Друг в друге медленно сгораем,
Как свет в росе.
След оставляем от подошв,
Так и не дожив.
И всё-таки, почти прозрачен,
С карниза каплет жёлтый свет.
И, если мы хоть что-то значим,
Он в нас – ответ.
Ещё не высказан, подспуден.
Но мы – забудем.
* * *
Я видел лишь тебя одну.
Весь мир казался мне безделкой.
И, осознав свою вину,
Май выпроваживал весну,
Как надоевшую сиделку.
Я был и пуст, и одинок.
Как этот мир – в своём начале.
Росою полдничал цветок,
И шмель взмывал по вертикали,
Ужалившись о лепесток.
То где-то – страшно далека,
То так близка, что сердце ныло.
Но ты была ещё – пока
На ощупь плыли облака, –
И это их со мной роднило.
Они, друг друга торопя,
Так – будто заняты игрою,
Все рванные – как от репья,
Всё ждали, кажется, что я –
Ещё чуть-чуть – примкну к их строю.
* * *
Дней наших ход случаен,
И только лишь небу ведом.
Вначале умер хозяин,
Собака издохла следом.
Солнце всходило сто раз.
Вдова сменила обои,
Потом потихоньку стёрлась
И память о них обоих.
Как-то само собою
Щенка завела. К тому же
Вдова стала вновь женою.
Кому от этого хуже?
Баллада
Раскурили самокрутку на троих.
Дождь бежал по перелеску – напрямик.
Так он сыпал, поливал, как из ведра,
Жаль, что жить осталось только до утра.
И сказал тут командир, пуская дым:
«Умирать нам нет резону всем троим».
Но слетела тень с безусого лица:
«Нет, не выйти нам из этого кольца.
Нам не стыдно, мы исполнили приказ.
Пусть о нас расскажут детям без прикрас».
Что там было, я поведать не могу,
На широком том некошенном лугу.
Всем известно: на войне, как на войне,
Сколько было сожжено в её огне!
Утром трое – все – лежали вниз лицом,
И казалось: хорошо им под дождём.
Под неспешным, затихающим живым,
Хорошо им, безымянным, молодым.
1982
* * *
…………………….Гюнтеру К.
Был концлагерником послевоенным.
И сегодня Сибирью бредит.
Называлось ли это пленом? –
Он не хочет об этом ведать.
В непорочные восемнадцать
В пекло брошенный Сталинграда,
Убивал – чтоб живым остаться,
Сам – орудье и жертва ада.
Что сегодня ломать-то копья,
Тех далёких страстей не чуя!
Он, измёрзший, заснул в окопе,
И – проснулся: «Живой, немчура» .
Жив! Он весь потянулся к свету,
Засмеяться от счастья рад бы!
Отогрели. Теперь – к ответу.
«Здесь поминки тебе и свадьба.»
И, уже как свечной огарок,
Как награду просил он божью,
Так заснуть на холодных нарах,
Чтоб уже не проснуться больше.
А потом совершилось чудо,
Нет, не разом – по капле малой:
Силы вновь пришли – но откуда?
Речь дикарская – ясной стала.
…На исходе той самой ночи,
Он выходит в мороз калёный
И слова чужие бормочет,
Странной нежностью опьянённый.
* * *
Знать сполна навоевались боги, –
Где вы ныне, многие из многих?
Где вы, Саваофы и Ваалы,
Что ж вам места в небе было мало?
Но поняв однажды: войны – зло,
Передали людям это ремесло.
И с тех пор воюем мы и – верим!
Позабыли счёт своим потерям.
1999
* * *
Вынашиваем себя в себе –
до пониманья себя – полжизни.
Впрочем, полжизни – не срок.
Есть ещё время пораскинуть мозгами,
выправить что-то, а что-то – подправить.
Заполнить пустоты. Друзей перечесть, –
если конечно они есть.
Кому и что должна поэзия
 
Спор о том, какой должна быть поэзия, что в ней можно, что нельзя, слишком давний, чтобы надеяться на его разрешение. Надежды же на то, что она подчинится неким принудительным нововведения, представлениям меньшинства или даже большинства просто нет: она будет такой, какой её видит и слышит Поэт. Полагаю, именно поэтому тайна её очарования сохранится до тех пор, пока Поэт будет оставаться тем единственным, кто не знает как стихи пишутся. Пусть это знают критики и даже читатели – но не поэт. Мандельштам, видевший в символизме начало новой поэтической эры, всё-таки заключил: «Какой должна быть поэзия? Да может, она совсем не должна, никому она не должна, кредиторы у неё все фальшивые!» И – совершенно неожиданное и малоутешительное: «Ничего так не способствует укреплению снобизма, как частая смена поэтических поколений при одном и том же поколении читателей. Читатель приучается чувствовать себя зрителем в партере, перед ним дефилируют сменяющиеся школы. Он морщится, гримасничает, привередничает. Наконец у него появляется совсем уже необоснованное сознание превосходства – постоянного перед переменным, неподвижного – перед движущимся». Не это ли самое сознание превосходства подвигло читателя на большее: худо-бедно освоив законы стихосложения, он сам взялся за дело. С некоторых пор писание стихов стало терапией масс. Дискредитирован ли при этом Поэт или сама Поэзия? Ни в коем случае! Читателей поубавилось. Тиражи поэтических сборников упали с десятков тысяч до нескольких сотен. Но именно эти несколько сотен востребованных книг настоящей поэзии и сохраняют надежду: поэзия есть и будет.
Пушкин вложил в уста книгоиздателя слова, характеризующие его время: «Наш век – торгаш; в сей век железный / Без денег и свободы нет». Великий поэт будто заглянул в наше время. Что изменилось? Да ничего. Сегодня, как и прежде, денежные знаки правят этим миром. И не поэзия в том виновна. И всё-таки – может быть, именно честности и ей недостаёт. Той самой честности, которая сближает её с читателем и которую можно ещё назвать «прекрасной ясностью» (М. Кузмин). И совсем уж как напутствие следующим поколениям поэтов звучат – его же – слова: «Друг мой, имея талант, то есть – уменье по-своему, по-новому видеть мир, память художника, способность отличать нужное от случайного, правдоподобную выдумку, – пишите логично, соблюдая чистоту народной речи, имея свой слог, ясно чувствуйте соответствие данной формы с известным содержанием и приличествующим ей языком, будьте искусным зодчим как в мелочах, так и в целом, будьте понятны в ваших выражениях».
Гейне когда-то сделал в записной книжке такую запись: «Die Welt wundert sich, dass einmal ein ehrlicher Mann gelebt – die Stelle bleibt vakant». (Мир удивляется тому, что однажды жил честный человек – это место остаётся вакантным). Блок, в своей знаменитой речи «О назначении поэта» заключил: «…роль поэта – не лёгкая и не весёлая, она трагическая.»
В трагическую же минуту своей жизни Пастернак написал мужественные строки, в чём-то повторив мысль своих предшественников:
Напрасно в дни великого совета,
Где высшей страсти отданы места,
Оставлена вакансия поэта:
Она опасна, если не пуста.
Именно: вакансия поэта не занимается по указке сверху. А если это случается – то она пуста, то есть не представляет ценности.
Мне ни в коем случае не хотелось бы вносить элемент полемики в журнал, поставившего своей целью скромную и вместе с тем нелёгкую задачу: отражать на своих страницах современную русскую поэзию – такой, какая она есть, давать слово авторам самых разных поэтических школ и направлений, не взирая при этом на географическое местоположение автора. Я охотно соглашусь с двумя противопложными мнениями о существе поэзии. Ибо каждое имеет право на жизнь. Но проводником её был и остаётся (подчеркну — всегда!) только Поэт.
Наш журнал прожил два года. Мы не вышли в первые ряды и не остались на задворках. Скажу больше: в самом факте нашего существования нет никакой логики. Ибо мы нигде не состоим и никому ничего не должны. Те, кто этот журнал делает, – делают это из доброй воли, не имеют от этого никаких дивидентов. Те, кто в нём публикуется, – публикуются из любви к поэзии. А значит торгашеский дух нашего века всё-таки относителен. И если это то единственное, что своим существованием доказывает наш журнал, то так ли это мало
Журнал поэзии «Плавучий мост»№ 1(9)-2016
Impressum

  Николай ШТРОМИЛО
Альманах Миражистов
 

 
Штромило< Николай Викторович. [Россия, Красноярский край, Красноярск]
(род. 06.05.1964)

Родился 6 мая 1964 года в с.Мильково Камчатской области, жил в Лесосибирске Красноярского края, в Москве,
Жил в Красноярске, Лесосибирске

Окончил Московский Литературный институт им. Горького (1996).

Вошел в знаменитую антологию Евтушенко "Строфы Века". Член союза писателей Москвы.

Песни писал с 1979 года, в основном, на свои стихи.

Лауреат Якутского фестиваля (1989), III-го Всесоюзного фестиваля авторской песни в Киеве (1990). Была отмечена песня "Заклинание".

Сотрудничал с театром-студией "Поиск" г.Лесосибирска ("Трехгрошовая опера").

В 1996 г. вышла книга стихов "Пять писем реке",В 2002 — компакт-диск с одноименным названием.

Источники:
Сайт "BARDS.RU"
http://bards.ru › person


[Фото с <a href=http://www.ragimov.com target=_blank>сайта Володи Рагимова</a>]

eMail : shtromilo@mtu-net.ru
 - Есть аккорды
 - Текст выверен автором
 - Текст выверен по источник   

 Ах, как Вы пели! ах, как же Вы плакали...
Ах, как Вы пели! ах, как же Вы плакали...
                Николай Штромило

Ах, как Вы пели! ах, как же Вы плакали -
дымкой морозной на черном каракуле,
тихим свеченьем простого лица
как же Вы тронули
сердце глупца!

В ночь колдовства все никчемные маются,
лики луны друг за другом сменяются,
в шествии оборотней-облаков -
Ваше всесилие
до петухов.

Ах, как Вы пели, ах, как же Вы таяли
в музыке слов, отлетающих стаями,
родинкой легкой на влажной щеке
запечатлелись Вы
в весельчаке.

Слезы исчезнут, и только останется
этой гитары коварное таинство,
плоскость пластинки - зеркально-хрупка -
с формулой вызова
двойника.


 

 В калошах, в потрепанной куртке... - Осенний вальсок
Осенний вальсок
                Николай Штромило

В калошах, в потрепанной куртке,
усохшая, вросшая в пядь,
походкою дряхлого урки
гарцует поддатая мать.

Заборы трещат челюстями,
хватают клыками чулки,
и грязь отпадает частями
с ее заскорузлой руки.

Дитя мировых революций -
родившая двух сыновей -
сутулится в курточке куцей,
ступая дорогой своей.

В квартире с кривыми полами
неделю не топлена печь.
Там дьявол грохочет по раме
и требует рядом прилечь.

Там стены во тьме торжествуют
оркестром последней нужды,
там милости не существует,
как не существует вражды.

Но в плаче хмельного прошенья
твердит она, будто в гробу
ей будет довольно прощенья
и теплой ладони на лбу.

1989




 В оный же пристанционный вечер, когда... - Подорожная (Олегу Задорожному)
Подорожная (Олегу Задорожному)
                Николай Штромило

               - 1 -

...В оный же пристанционный вечер, когда
прячутся псы от греха, когда батько выводит к путям похмеленную банду,
когда жуткую музыку леса подбирают на слух провода,
а паршивый снежок балабанит по срубу "пляши сарабанду", -

в такой вот матерный ветер, на даче Петкевичей, в грубо сшитом углу,
он сидит, запеленатый пледом, постриженный местным
конюхом, как истукан, до нутра продубевший: не пьян, не в долгу
не в настроеньи, а так - в гляделки играть с неизвестным...

Деревянными долгими пальцами, корой сучковатых фаланг
он поглаживает шершаво жилы побитой гитары, чей голос
напоминает гудение старого кержака, получившего бланк
похоронки. Под это гуденье тайги, содрогнувшее полость,

что-то там про Иосифа, а потом про любовь и пасьянс
он бормочет романс.


               - 2 -

Давно уже пора - совсем, в снега, к зимовью.
Часть времени в санях, часть времени - рекой.
Причалю - заплачу, и если не любовью,
чем там еще возьмут за холод и покой?

Я налегке, я пуст, я чацким не приятель.
Притопнул сапогом расколотый настил,
упругую дугу к раскосому приладил,
подумал: ничего я так и не простил.

Скажу, авось не спишь, скажу, а ты не слушай,
раскладывай пасьянс, шути исподтишка...
.......................................
Шагаем, чалый, но-о. Нн-о, старая копуша.
А вздумаешь хитрить - получишь ремешка.

               - 3 -

Простужен. Осень. Желатин.
Люминесцентная игрушечность витрин,
как запоздавшая открытка от ангины.
Чело гусара оловянного - в жару.
Полки. Полки.

        - Куда ты прешь в такую темень на штыки!
        - "Кто ты, мой ангел ли..."
        - Коня!
        - ...У Катерины.
Я отпишу вам сразу, как умру.

Булгаков
медик но душа
чьи пальцы нервного велят
карандаша
стучит о градусник лукавым
дзык
моноклем...
Под козырьком площадка псами занята.
        - То Бог, то - в рог!
...тогда который из меня сейчас промок
знай мы
что так неосмотрительно промокнем
мы б взяли плащ
да птичье хлопанье зонта

        - Вам это свойственно, дракон.
Семиголовому - и полным дураком!
Сей пластилиновый Бертран
в огне.
Оплачем.
        - Который час? Утра?
"...мороженое, мам".
Ни пить, ни в пляс.
В такие дни я вспоминаю: тарантас,
сосед кокетливо урчит перед подьячим,
овальный стол, да преферанс по вечерам.

               - 4 -

Больной лежит покойно у окна,
раскрытого в январский сад. Луна,
де Бержарака нос, пробивший кокон
из байковых пайковых одеял.
Ни женщины, ни выпить. Умирал
собачий час на башне. Ненароком
сквозняк чаинку снега подавал,
и каждый раз она терялась в чаше -
одна и та же.

               - 5 -

Податься в Каффу. Там как раз - ситар, табак и балабас.
Вина хозяйского сейчас почать бочонок
и петь - длинно. Про гайдука. Гнедой татарке мять бока,
а утром снова песняка орать спросонок,
сбежать к лиману, как медведь, на байде резать моря медь,
османский берег осмотреть, поянычарить!
Потом еще принять на грудь. И так - за веслами - уснуть.
И у погоста как-нибудь
причалить.

               - 6 -

- Спа-си, Отец!
Чалит в лодочке мертвец.
Притопни - и развалится,
а все на ножки пялится!

- Зайдем-ка в лесок,
под березку белую.
Делал я тебя разок -
по-новой переделаю.

- Ой-йох-ех-ех, разошелся скоморох,
На меня - важный - залезал дважды,
все елозил кончиком,
ж... с колокольчиком!

               - 7 -

Его кораблик, - палубой с кровать -
поскрипывал, слух силился догнать
безумный свист последней электрички,
подернулись ледком зрачки и тушь.
Усни, усни с улыбкой, Скарамуш!
Все на театре забрано в кавычки...
И спичка, отсыревшая к тому ж
противится, но давится с шипеньем
стихотвореньем.

1993
 

 

 В этой квартире красные шторы...
В этой квартире красные шторы...
                Николай Штромило

В этой квартире красные шторы,
шаткий паркет и мертвый запах.
Здесь обитал человек, который
спал на софе головой на запад.

Он же декаду сидел в сортире,
тёк на кафель, кормил тараканов,
оставив после себя четыре
пустые "Столичные" плюс "Асланов".

В этот квартал от судьбы я сослан,
в этих стенах от тебя я заперт.
Вечер следами подобен соснам,
день, как известно, уходит за пять.

Это не шуточно, это - кара,
словно бы мне оторвали руку.
Как оно, мальчик мой, жить без дара?
Так же, как мертвым ходить по кругу.
 

 

 Весна, как выстрел, в деревах...
Весна, как выстрел, в деревах...
                Николай Штромило

Весна, как выстрел, в деревах
дворов московских прозвучала,
волнуясь, бродит на бровях
речной трамвайчик у причала,
народы преют, куличом
горячий воздух послащён,
и на площадках гомонят
оравы диких пацанят.

Шлифуя безупречный стиль
в потоке нервной перебранки,
свой легковой автомобиль
ведёт Михалыч по Таганке,
сменив кассету с "Мотли Крю",
на "ДДТ", а я курю
и отмечаю, как с угла
в окне мелькнули купола.

Пахнуло выхлопом, опять
театр продвинулся навстречу,
за ним такси, ручная кладь,
кепчонка, брючки, человечек,
развалы, книжные тома,
всё ниже стелятся дома,
под горку, к башне, как кнутом,
сверкнуло солнце под мостом.

Дедок на вело, нищ и горд,
с моста на мир глядит сурово.
Ему внезапен сей офорт
работы мастера Лужкова,
подобно древнему балде
ищась рукою в бороде,
он изучает из седла
поэму камня и стекла.

Американское кино
да европейское печенье!
Но мне милее всё равно
поэмы русской вдохновенье,
когда из арочки, вот-вот,
знакомый запах наплывёт,
и девий голос скажет мне:
упали дворники в цене.

И вот нахлынуло — она,
предмет тоски невыразимой,
идёт по лесенке одна,
трепещет платье парусиной.
Ступень, ещё, за шагом шаг,
и не упрятать ей никак
ни локон русый под платок,
ни ниже милый завиток.

Незамутнённый сердолик!
Таким прозрачным и несмелым
виденье чудится вдали,
как будто золото на белом.
Оттуда ей, из-под небес,
звенят лучи, а пьяный бес
мне шепчет, плешью поводя:

мой друг! Немного погодя...
Рулит Михалыч, я молчу
и, опустив окошко справа,
три раза гулко постучу
по голове Акутагавой.
О сколько раз себе твердил:
не стой подолгу у кадил,
и уж тем паче, Николя,
не пей с ладони у Кремля.

Когда б ни ослушАлся ты,
дурея от настоя почек,
всё будет то же — всё посты,
не разговеться на разочек.
Не третья ль тысяча ко мне
бежит весною по весне!
Старею. Сам-брат бородат.
Освоил вело. Вижу град.

Но до сих пор передо мной,
когда курю, когда гуляю,
плывёт по тверди неземной,
фарфоры влажно оголяя...
Она! Михалыч, прочь! Свят, свят!..
Сердца на гвоздиках висят.
Жена. Отрава. "Шокин Блю".
Но знаешь, я её люблю.
 

 

 Ветер затея неверных движений для коих... – Черновик
Черновик
                Николай Штромило

ветер затея неверных движений для коих
тема намеки а створки предмет кабалы
ноты белы были форточка ловит крылом их
шлет одиноким как запах сметенной золы
плещут под лампой страницы раскрытого "Дара"
в шелесте в поисках слова предчувствуя Вас
Вас ли а я и не слышал что дверь подсказала
мне а гитара в углу своем отозвалась
 

 Ворон тронет крюк ворот... – Колыбельная
Колыбельная
                Николай Штромило

Ворон тронет крюк ворот,
тень по саду промелькнет,
из-за печки чиркнет мышь -
спать не время, мой малыш.

Месяц ходит без трико,
до рассвета далеко -
то ли плакать, то ли пить, -
до рассвета жить да жить.

Чуешь - факел, видишь - флаг.
Подарю тебе колпак,
погремушку, пыж на пыж -
поиграйся, мой глупыш.

Мой солдатик-часовой,
наши часики - с совой.
- Трам-та-та-там! трам-та-та-там!!!
Дай дуплетом по кудрям.

Лодку к берегу прибьет,
мы затеем хоровод,
хроник спляшет под рожок -
вот и выспимся, дружок.
 

 

 Вот так. И все. И - крошку в сторону. Огранено...
Вот так. И все. И - крошку в сторону. Огранено...
                Николай Штромило

Вот так. И все. И - крошку в сторону. Огранено.
Я понимаю. Ничего. Какой вопрос.
Там, без меня, у Вас - все будет правильно:
и дом как дом, и пыль как пыль, и пес как пес.

Я - револьвер. Вы испугались - рядом? Выцвело -
июнь, гроза, "ну что ты делаешь!" - и проч.?
Вы там состаритесь, моя, - там, после выстрела,
где еж как еж, и муж как муж, и ночь как ночь.

До - до свиданья, мастер строк, стрелок и пьяница!
Дай только выплавлю и выпалю. Держись,
вор-Вильнюс. Вор. Москва не лучше - оправдаются.
Мол, дым как дым. И дождь как дождь. И жизнь - как жизнь.

1993
 

 Все будет тихо, милая. Светает, и ночник... – Уплывшее
Уплывшее
                Николай Штромило

Все будет тихо, милая. Светает, и ночник,
как бабочка, поблек - пыльца на пальцах.
Органных труб растратчик, лунных улиц ученик,
я губ твоих не стал остерегаться -

я потому и пил из них янтарную смолу,
напевом красных сосен одурманен,
что был непобедим, поверив сердцу, как стилу,
когда судьба расписывалась нами.

С зеркальных скал я влек тебя по паутине троп,
лукавую, скользящую, лесную,
через шиповник, мост и мхом окованный острог
к прозрачному - под утро - поцелую.

Четыре."Бенни Гудмен" расчехлился - сквозь туман
гудки от дебаркадера витками
в поселок пробираются и лижут пятки нам
холодными, сухими языками.

Ни мира нет, наверное, ни неба...Все - одни
задумки очертаний и мелодий...
Лишь о тебе: .................................
..............................................
 

 

 Где гроссмейстера рука - там бородка "от араба"...
Где гроссмейстера рука - там бородка "от араба"...
                Николай Штромило

Где гроссмейстера рука - там бородка "от араба".
Их игра наверняка вне-вселенского масштаба.
Проштудируют Рушди, спляшут с эмиссарами, -
а по Манхэттену дожди ходят парами,
по Манхэттену - Гефест, дебоширы - по Каширке.
Если рухнуло с небес, значит, не было ошибки:
лёг на левое крыло, чтобы без осечек.
Не спешил бы ты, алло, не включал автоответчик.

Там признание в любви, там прощание до срока,
там кипит в её крови раскаленная дорога,
голос - горькая слеза - в грудь ударами.
А по Гурьянова снега - тоже парами.
Вот её перчатка, вот - пальчик на стекле прогретом.
Принимаю день вперёд как привязанность к предметам,
помня запах по следам, вижу сны о скорой встрече.
Ты не выйди замуж там, невесомый человечек.

2001

 Гордым, уставшим, слепым, одиноким... – Заклинания
Заклинания
                Николай Штромило

Гордым, уставшим, слепым, одиноким,
бездны созвездий созданьям далеким,
греющим руки в остывшей золе,
как вам живется на этой земле?

Братья вас грабят, товарищи гробят,
бабы в чужие квартиры уводят,
и подозрителен странный каприз -
как вы на этой земле прижились?

С песнями, нервами, гонором, кланами,
воздухоплаваньем, струнами, планами,
с черновиками на старом столе
кем вы приходитесь этой земле?

Что вы буровите, что вы городите!
Как появляетесь, так и уходите:
призраком праздника, пиром - в чуму.
Этой земле вы давно ни к чему.

        Нарублю себе рубли,
        кликну ребе, чтоб гребли:
        - Вот вам, ребя, по рублю,
        поплывем, куда велю.
        - Ладно.
        ..........................
        Ох, Елабуга-буга,
        приглянулася богам.
        Чем вы славитесь, поля -
        что ни слово, то петля.
        ..........................
        Как на черной на реке
        засверкала сталь в руке.
        Знал гордец, каков венец -
        что ни слово, то свинец.

Так, появляясь от случая к случаю,
любите, люди, страну эту сучую
и, возвратившись к счастливым звездам,
долго вы ею болеете там.

1990
 

 

 Десять неброских аккордов и два - про запас... - Подражание (памяти В. Цоя)
Подражание (памяти В. Цоя)
                Николай Штромило

Десять неброских аккордов и два - про запас.
Мы сочиняли себя - это космос из камер,
это прошитый ветрами барачный каркас,
это Сахара: варан чертыхнулся и замер.

Роли рабов и святых, улизнувших с холста...
В нашем театре теней все зависит от позы.
Если вы в ком-то из нас распознали Христа,
Вы не учли, что второе пришествие - прозы.

Так не кляните детей, не принявших Эдем.
Дым сигарет завивается в кольца Сатурна,
и безалаберный пес наблюдает за тем,
как кочегар с математиком режутся в дурня.

Собственно, может быть, мы для того и живем,
чтобы однажды запутать минуты и мили
и по дороге с рыбалки уснуть за рулем
мчащего слепо от августа автомобиля.

август 1989

 Живот в песке. Лежу. Кивают: спился... - Променад семьи Галанцер
Променад семьи Галанцер
                Николай Штромило

Живот в песке. Лежу. Кивают: спился.
Он при очках, и сын. Она при них. С утра
мальцы солдатиком сигают с пирса,
пронзая древнюю породу до нутра.
Лошак-маман влачит баул, потупив блюдца,
павлин-папА в педагогических трудах.
Мужи беседуют. Традиции блюдутся.
Баул колышется.
Сюда.
Туда.

А ближе к часу всё семейство тем же строем
послушно движется в спасительную тень.
Но я по-прежнему их сердца недостоин,
как пьяный дервиш, подпирающий плетень
корчмы прибрежной, где ночами на бозуки
бурсак музЫки исповедует бесят,
и песни моря оплетают эти звуки
и вдаль несут, и сны Галанцеров висят,
как запотевшее бельё над номерами,
абы как сшитое Морфеем по мощам,
и машут вслед весёлым нотам рукавами,
на пЕньке влажно трепеща.

Прощай, Созопол! Предотъездное — подходит...
На волнорез иду по звёздам, налегке.
Летит сажёнками во тьме какой-то додик,
к турчанке морем, точно молью по реке.
А мне всё грезится: баул, ракетки, блюдца,
тяжёлая, хрустящая коса.
Они кивают мимоходом. Остаются
их силуэты. Голоса.
 

 

 Когда громады тополей завороженных...
Когда громады тополей завороженных...
                Николай Штромило

Когда громады тополей завороженных,
застыв каньонами немеющих аллей,
выводят нехотя пером в парящих кронах
автограф грусти неожиданной твоей,

когда июнь, когда клубы на горизонте,
когда в губах моих теплеет серебро
цепочки, замкнутой тобой, когда...позвольте,
когда июнь, когда - к утру, когда перо...

как будто век - не выпускает из объятий,
как будто - срезал мостовую скарабей,
как будто я бежал в миры иных понятий,
а память все-таки оставил при себе!

И эта ночь - ничья - нечаянно на мокром
двумя мазками мне раскроет тайну дня,
что небесами я оставлен без присмотра,
что ты, мой ангел, отречешься от меня.

1992

 Кто может знать, кума, кто может знать... – Стансы
Стансы
                Николай Штромило

Кто может знать, кума, кто может знать,
Чьи губы завтра меня будут целовать
в такой-то год! Лиловый рот. Холерный Крым.
Давно мы с музой ни о чем не говорим.

Под бой волны гудок гортанный вдалеке
о молодом напоминает моряке -
он дважды вытер липкий кортик о бушлат:
- От так, браток! А суд - он токо обешшат.

Мальчишка смотрит сквозь бинокль за кордон -
в тенистом парке золотой аккордеон
играет паре ветеранов, и мотив
сентиментален по-немецки и тосклив.

Ленивый дождь идет по купам на Ростов.
Уже полгода ты не ждешь моих стихов,
но Бог настолько от земли моей отвык,
что я невольно позабыл Его язык.

Старик кореец, босиком и в бороде,
так лихо пляшет, ударяя по воде.
- Рыбак! Рыбак! - вопит он. - Выйду ль здесь к Петру?!
А я все думаю, что будто не умру.

И море сытое сползает после двух,
на берег замшевый ботинок отрыгнув.
Концы шнурка его, представь себе, кума,
еще шевелятся. Как усики сома.
 

 

 Любимая, не осень настояла... – Далида
Далида
                Николай Штромило

Любимая, не осень настояла
напиток этот черный и густой.
Четыре солнца в нем и сок сандала.
Далида, пой!
Напомни мне, Далида, опоенных,
и скатятся, таящие огонь,
две капли крови из зрачков пронзенных
в твою ладонь.
Они блеснут - светильник содрогнется,
и рухнут на толпу филистимлян,
как семь мечей, семь прядей инородца
колена Дан.

Любимая, календула - для вида.
Ночною влагой лилий напои!
Колени где, уста твои, Далида,
сосцы твои.
В чей дом, дитя, спешат твои сандальи,
пошаркивая по сердцу, шутя?
Не выдал смех - браслеты не солгали.
Иди, дитя.

И немо все. Лишь неба длань сухая
потрагивает струны колоннад.
И чаши край шершав, моя чужая,
и горьковат.

1992
 

 

 Мне стали сниться старческие сны...
Мне стали сниться старческие сны...
                Николай Штромило

Мне стали сниться старческие сны:
Как будто я лет на пять раньше
На берег выволок челны,
Иду без тяжести и фальши,
И песни прежние поются, как впервой,
И псы улыбками умеют улыбаться,
И небо синее всевластно надо мной,
И сердце, Господи, не смеет ошибаться.
 

 

 Москва. Морока. Воздух пахнет мясом... - Восьмой сентябрь
Восьмой сентябрь
                Николай Штромило

Москва. Морока. Воздух пахнет мясом.
Светило меж двенадцатью и часом
остановило мутное бельмо.
Москва не мстит - Москве - не до влюбленных,
ревут ряды авто, и на балконах
застиранное мается белье,
в толпе малец втолковывает греку,
больной еврей торопится в аптеку,
простукав тротуарную плиту;
плывут ручьи зловонные по Бронной,
по ним - старик с коробкой патефонной;
перехватив окурок на лету,
стыдливый нищий цвиркает сквозь зубы,
оркестрик жмет, фотограф ждет - кому бы
всучить лицо, чумою тянет от
торговцев уличных, любимец карнавала,
остря усы Буденного...Эй, малый,
подай-ка счет.

Москва, не смей! Мы выстэпим стаккато
к Никитским, под уклон и до Арбата,
прочтем с лица Пречистенки кусок.
Темнеет, мать - прозрачно и прохладно.
Кусай, Москва! Не до смерти - и ладно.
Подтягивая съехавший носок,
нам скажет приметленная матрена,
почем звезда, сорвавшаяся с клена,
и пара па грассирующих крыш.
Дуришь, Париж? дождем долдонишь, Лондон?!
А нам всего лишь тур по крышам продан,
печать на лоб да забубенный шиш.

Но - сбудется, простится, улыбнется.
Еврей поправится, фотограф провернется.
Звони, Иван, разбей меня - не жаль!
Она войдет, и эхом ей - парадный,
откинет плащ, ладонь в ладонь: - Пора бы
и - за рояль.
 

 

 Мы шли, курили. Марта, было зябко... - Танго эС
Танго эС
                Николай Штромило

Мы шли. Курили. Марта, было зябко.
Твои колготы - минус семь, моя подкладка...

        Нет, я держался - я кремень. Еще затяг.
        Потом мы слушали "Паромщика". За так.
        Он был скрипач. Он говорил: "Седой паром..." -
        и по стеклу водил железным топором.

Скажи, за что - и я скажу, откуда
мы всё болезненно надеемся на чудо.

        О колченогий! в шляпе, и при нем
        за-музыкальная ножовка с горбылем.
        Он был седой. Медали звякали: "Пожар!"
        И мы почали золотым его футляр.

Давай станцуем, как тогда. Тара-тарайра.
"У Нас На Бронной". Ночь. Танго Норайра.

        Скажи - за что? И я скажу: "С тех дней,
        когда прощелкали курки у егерей".
        А ты ответила: "Никак не застрелю.
        За это-то так долго и люблю".

29 февраля 1996
 

 

 На берегу реки бессменным очевидцем... - У тракта (Дом инвалидов)
У тракта (Дом инвалидов)
                Николай Штромило

На берегу реки бессменным очевидцем -
не то, чтобы Господь его совсем отверг, -
как домик дамы пик, готовый развалиться,
дом инвалидов свой растягивает век.

Склонились на восток бревенчатые стены -
ровесницы икон, заложницы горы;
на черных ребрах их - следы туманной пены
и блики ледяных осколков Ангары.

А из дому, давно отписаны опеке,
по топчанам своим расположившись в ряд,
на Енисейский тракт таращатся калеки,
в немытое окно, как в зеркало глядят.

И вот, едва судьба положит ехать мимо,
расхристанному мне, расслабленному мне
мерещится вдали фигурка серафима,
а под пальто - крыла на согбенной спине.

Такая, брат, тоска и холодок нездешний
касаются моей встревоженной груди,
когда, подняв свои обветренные клешни,
он на сухую ель мне тычет впереди.

Как этот душный дом откликнется возмездьем!
Ну, а покуда тракт меня уводит вон
от мест, где Третий Рим рубиновым созвездьем
в бутылках из-под вин дешевых отражен.

1991
 

 

 На Черном море волны, набекрень...
На Черном море волны, набекрень...
                Николай Штромило

На Черном море волны, набекрень
надвинув просоленые кокарды,
к твоим ногам падут, как холостые
полковники. На Черном море ты,
искусством бронзоветь овладевая,
едва ли вспомнишь о Кузьминском пляже.
Ну, разве перед сном и невзначай.

На Патриарших - дождь, Крылов и я.
Средь басен тяжелы и саркастичны,
мы чинно наблюдаем, как напротив,
пружинисто посыпались зонты,
и стол квадратным телом ухнул в воду,
а человек его достать стремится
с площадки опустевшего кафе.

Он тянется. Под деревом теплей.
Искусство бронзоветь сиюминутно,
когда из вод тяжелых субмарина
выходит, волоча зеленый хвост...
Поскольку неоправданно, постольку
ближайший год мы будем одиноки.
Вивальди.
Осень.

Июль-август 1997
 

 

 Напишу тебе так: Не пройдет. Или так: Одиночество Космоса. Или...
Напишу тебе так: Не пройдет. Или так: Одиночество Космоса. Или...
                Николай Штромило

Напишу тебе так: Не пройдет. Или так: Одиночество Космоса. Или
так: Любовь - битва двух одиночеств. Без правил. Зерцала кривы.
Помнишь что-то такое: "Мы сами себя сочинили"?
Сочинять и любить и - как данность - погибнуть. Увы.

Те, на ком отдыхает Господь, холодны и играют с расчетом.
Тоже нужен талант - например, как для партии в го.
Мне же в этой системе ходов не хватает чего-то
или, если точней, для меня здесь и нет ничего.

Здесь, в бессердье, пройдясь по шершавым волнам тротуара,
оглянувшись - как в старых романах - на щедрость сошедшей зимы,
я увидел сугроб, и на нем: "Мы с тобою - не пара."
А из точки сочится забавная змейка сурьмы.
 

 

 Не Царское Село - древнее и покойней... – Лавра
Лавра
                Николай Штромило

Не Царское Село - древнее и покойней,
покуда спит бездомный менестрель,
качается, небес касаясь колокольней,
святая колыбель.

В Селе уже давно поэты не родятся.
Не твой ли это крест? Чернеет неспроста
последний из семи - ему дано остаться
планетою Христа.

И этой же холодно-пристальной планетой
на нем дано унять - кого из четверых? -
за память языка, за то, что звездной метой
пронизан каждый стих.

Не здесь ли, за семью забытыми замками,
сплетаются ходы, миры и времена?
Как только мы вернем все то, что стало нами,
исчезнут имена,

каштаны застучат, захлопнутся ворота,
нальется кровью крест и рухнет к алтарю.
Но кто-то не поймет, и не услышит кто-то,
и я - не повторю.
 

 

 Непреодолимо, неустанно...
Непреодолимо, неустанно...
                Николай Штромило

Непреодолимо, неустанно
я давно из комнаты влеком
Вашими анапестами, Анна,
Вашим, Осип, вырванным звонком.

В поисках утерянного стыка,
повинуясь магии звонка,
я зову в попутчики калмыка,
я седлаю крепкого конька.

И звезда ведет меня, хранима,
как последний утренний каприз,
Вашими молитвами, Марина,
Вашими болезнями, Борис.
 

 

 Ни слов, ни сожаленья никакого... - До востребования
До востребования
                Николай Штромило

Ни слов, ни сожаленья никакого.
Нам просто померещилось - вдвоём.
Прощай, прощай, глухое Маклаково,
убежище случайное моё.
Покой вам, поселенцы и расстриги,
торговые и пьяницы, и вы -
и вы, мои потрепанные книги,
страницы неудавшейся главы.

Нечаянная родина! трамваю
пора давать побудку, ей же ей!
Вот карты - если хочешь, угадаю:
шестёрка пик. И женщина при ней.

На воздухе по-зимнему роскошно:
дома, дымы - хрусталь и вензеля.
Нам врозь нельзя. И вместе - невозможно.
Ты это понимаешь без меня.
Мостки твои - я вижу их повсюду -
и красным куст, и трубы в серебре.
Когда-нибудь короткую простуду
пришли напоминаньем о себе.

январь 1992
 

 

 От звона бубенца... - Мужняя жена (Романс)
Мужняя жена (Романс)
                Николай Штромило

От звона бубенца
до скромного крыльца
дорога без конца
кривляется.
Сбиваются юнцы,
в ночь-полночь под уздцы
вводившие коней на двор
красавицы.

Мужняя жена,
челка не приглажена,
то ль судьбой обожжена,
то ль собой наказана.

Забава для пера:
ворота, флюгера,
околица стара,
распутица
да девица-вдова -
разденется едва,
кому царица, а кому
распутница.

Кончается постой.
Открой, душа, открой!
Знамение игрой
покажется.
Пожалуй, что - прощай.
Пожалуйста, съезжай
с недоброго двора, моя
проказница.

Так ли мне нужна,
коль я вторю шепотом:
чья-то мужняя жена,
пропади ты пропадом.

1989
 

 


 Под вечер, в Сочельник, дороги вразнос... – Разорванное
Разорванное
                Николай Штромило

Под вечер, в Сочельник, дороги вразнос,
деревья дремали, затишье томило.
Пробило, я понял, что это всерьез,
часы настояли, и ты уступила.

Январь изучает: в лице за окном
досада и недоуменье - о сердце!
Беседка все та же, прохожий знаком,
и город, и эра...Пожалуй - одеться.

В Сочельник, под вечер, осевший сугроб,
зима отвернулась, и взгляды с издевкой,
и где-то чердачная скрипка взахлеб
завыла, как падшая, зло и неловко.

Я знал, этот звук для меня был рожден
на Севере медном - сегодня! - и послан.
В слепом кураже я полез на рожон,
курил и давился в дыму папиросном.

Безумьем натянут, бросался смычком
на струны проспектов, когда канифольно
колеса визжали "измена!", притом
было уже не больно.
 

 

 Разрешилось - легким белым ливнем... – Накануне
Накануне
                Николай Штромило

        - 1 -

Разрешилось - легким белым ливнем
палисадник весь заволокло,
в нем чуть слышно мамонт мокрым бивнем
пробует оконное стекло.

Не шали, лохматый мой, хотя бы
в эту ночь негреющих костров.
Видишь ли, с каких-то пор октябрь -
месяц постоянных катастроф.

Конусом мерцающим искрятся,
мечутся предвестники зимы,
будто бы описывая вкратце
гулкие грядущие шумы.

И при том недюжинном стараньи
внешнего мятежного огня,
в доме напрочь вымерло дыханье
некогда остывшего меня.


        - 2 -


А завтра снова занесет
поселок, бор и поворот,
и лишь подъезды - как отметки островов.
Пока в краю покатых крыш
тебя не вычислят, малыш,
не оставляй меня под стражей одного.

Камин притих, дворец уснул,
ворчит в тулупах караул,
последний всадник до локтей оледенел;
он был в плену, он был в Крыму,
так ты прислушайся к нему,
не оставляй его со мной наедине.

Кроша паркет алмазом шпор,
неотвратимый, как топор,
мой черный ангел направляется сюда,
что за покои - без икон?
Хоть ты, пришедший босиком,
не оставляй меня без Бога и Суда.

...Застыла клетка какаду.
В сухом предутреннем бреду
с огарком шаркает жилец по этажам.
Прожилки белого белей.
Весь мир трещит, а из щелей
все тянет холодом - и зябнут сторожа.
 

 
 Резные наличники в северном городе дрем... – Акварель
Акварель
                Николай Штромило

                Елене Игнатовой

Резные наличники в северном городе дрем
вплетаются в стекла студеными кольцами кружев.
Осада сменила осеннюю стынь декабрем,
у стен монастырских бессилье свое обнаружив.

С высокого берега космос особо глубок,
а ночь черезмерна, сурова и нетороплива,
и редкий прохожий, зажавшись, бежит в "Погребок",
спеша отогреться за кружкой холодного пива.

К утру поднимаются в воздухе гомон и смех
колючей поземки, пирующей в брошенных храмах,
а тихая женщина ей отвечает за всех
серебряной лирой в серебряных северных странах.

Бесится котенок, катясь, как клубок шерстяной,
и чья-то калитка в проулке картавит глумливо,
а мы завоеваны снегом, печной болтовней,
шаманством свечей да скупой акварелью прилива.
 

 

 Северный порт. Прорванный март. Ночь...
Северный порт. Прорванный март. Ночь...
                Николай Штромило

Северный порт. Прорванный март. Ночь
в глыбах глубин - торсом торос крут.
Дремлют тела школ, кабаков, почт.
Тропы трещат. Сжалась в столбе ртуть.

Пьяный фонарь шарит стопой. Брось!
Пляской калек ввек не догнать лес.
Это судьба - враз, или так - врозь.
Дерево! здесь - занавес всех пьес.

Ветер как вальс - вздох, поцелуй, плач.
Пары кружат. Я их ловлю ртом.
Полог пронзен иглами двух мачт.
Щелкнет замок - здравствуй, беглец-дом.

Тот же палас, красный кувшин, пес -
грозен клыком. Что не признал, плут?
Вспомни ладонь, не разводи мост!
Часто ль прошу - выручи, брат Брут.

...надцатый круг. Почта. Кабак. Столб.
Так и стоим, два алкаша - вдрызг.
Город гордынь, желтых литых колб,
в чью это честь лютый салют брызг?

Поиск тепла - вечный вопрос трасс.
Все адреса: шпик, прокурор, суд.
Значит, на лбу - врозь, или так - враз.
Право, ступай, двигай фонарь. Зюйд.

1991
 

 

 Серый воздух во мгле водянист и колюч... - Агенту по встрече и посадке особо важных персон. Сонет французского типа
Агенту по встрече и посадке особо важных персон. Сонет французского типа
                Николай Штромило

Серый воздух во мгле водянист и колюч,
в небесах устаешь от пустой болтовни,
и персона Андрон, отцепившись от туч,
потихоньку ползет к полосе на огни.

Водрузивши очки да проверивши ключ
(сквозь карманы штанов не заметно возни),
он подумал о той, что, наверное, лучш...
Впрочем, если бы, то... Да когда бы одни...

И встречает его у транзитных дверей
самой верной верней, а вернее, верней
долгу службы - что, собственно, "долгу судьбы",

все как надо на ней, все, что надо, при ней,
но мерцает в глазах ее имя "Андрей".
Впрочем, если бы... то... Да кабы.
 

 
Агенту по встрече и посадке особо важных персон. Сонет французского типа
                Николай Штромило

Серый воздух во мгле водянист и колюч,
в небесах устаешь от пустой болтовни,
и персона Андрон, отцепившись от туч,
потихоньку ползет к полосе на огни.

Водрузивши очки да проверивши ключ
(сквозь карманы штанов не заметно возни),
он подумал о той, что, наверное, лучш...
Впрочем, если бы, то... Да когда бы одни...

И встречает его у транзитных дверей
самой верной верней, а вернее, верней
долгу службы - что, собственно, "долгу судьбы",

все как надо на ней, все, что надо, при ней,
но мерцает в глазах ее имя "Андрей".
Впрочем, если бы... то... Да кабы.
 

 

 Сеттер воет, ветер бьет...
Сеттер воет, ветер бьет...
                Николай Штромило

Сеттер воет, ветер бьет,
рвет с плеча плащ.
Все пройдет. Все пройдет.
Плачь, моя. Плачь.

В доме - ром. За окном
ливень льда.
Не грусти ни о ком
никогда.

В час на базу, в шесть подъем.
Клен - трепач.
Пес летает подо льдом.
Пруд горяч.

Пар - от лунок до небес,
от луны - клон.
Пес не ест.
Пес не ест.
Бьет клюкой клен:

- Отопри! Отопри!
Перископ спрячь!
Как на столике Куприн,
так в дверях - врач.

Пес - в хрустальной бороде
два клыка.
Клен стучится - быть беде -
как клюка.

Как клюка, молотит клен
по воде.
Над прудами ходит клон.
Быть беде.

Сердце склянкой уколол,
плачь в плед
Там, на лодке, никого
нет.

август 2001
 

 

 Так это позже, прошлое, придет... – Последнее
 
(Текст предоставил: Николай Штромило<) Штромило< Николай

Последнее
                Николай Штромило

Так это позже, прошлое, придет -
не вдруг: "С дороги!" - громкое, в копытах,
но крадучись, незапертых ворот
поскрипываньем, поступью разбитых
картонных башмаков. Подай на штоф,
задобри, одурачь - переиграешь;
его рука дотронется до клавиш,
и выдохнется: "Господи, за что?.."
Расхожий сон! какая связь! не мне ль
внимать апрельских капель бормотанью?
Уже не просто дождь, а сам апрель
подыскивает ритмы оправданью
и медлит, и не смеет - водосток
настолько свыкся, свылся с подворотней,
что пылью упивается охотней,
чем ливнями, пока наискосок
через кварталы - крыши на карниз,
от тротуара по стене, по крыше -
рывками, валом мчится - обернись! -
вчерашний снег, последний. Обернись же!!!
Раскинь, как руки, створки, сотвори
обряд причастья памяти - и может,
покой ладони мокрые положит
на веки воспаленные твои.
 

 


 Так, в глубине шести болот...
Так, в глубине шести болот...
                Николай Штромило

Так, в глубине шести болот,
на шахтах Габы,
слепая девушка поет,
а рядом пес, собравши рот,
возлег на лапы,
он тянет губы, вторя ей,
и затонувших кораблей
корзины мачтами маячат,
один флагшток слегка косит,
туман на реях парусит,
да птица плачет.
 

 


 Такая ночь стоит, как будто бы январь... - С фельдъегерем
С фельдъегерем
                Николай Штромило

Такая ночь стоит, как будто бы январь
полгорода убил умышленно. Почтарь -
под грудой одеял морозы не страшны -
костяшкой носа все стучит в плечо жены:
- Эгей, голуба!
Последний адресат. Все прочие давно...
Сначала шпарили убористо, длинно
(пакета по три доставлял им и по пять),
потом забросили читать, потом писать
и дали дуба.

На почте крах... Да! я тебе не говорил,
тут забегал ко мне архангел Гавриил,
наврал, что ты его замучил кофейком,
что он не пьет, а сам арабики тайком
в карман отсыпал,
по ходу все о кого-то читывал, смеясь,
да поучал, чтоб я не верил, будто власть
дала свободу. А на самом деле, Вить,
нас всех решили втихаря передавить.
Но это липа.

Вот раньше были удила! Большой знаток,
поэт поменее, но яростный питок
(плюс друг сибирского Гэ Бэ - такой старик),
он дал ночлег мне, выдал спирт и подал книг.
Его берлога
была тепла, и я мусолил при луне
твой первый сборник, тот, от "Ардиса", и мне -
тогда послышалось в нем что-то, некий звук
самоскрипящего пера... Но все же букв
там было много.

............................

Дороги к теще с нищетой сопряжены.
Везу из Руднева записку от жены.
"Мамуля, пап, у нас все очень хорошо.
Топлю я много, так как холодно, еще
дрова сырые.
Роман не мерзнет, спит со мной, ему не грех,
два одеяла, и пуховое  поверх.
Уже не ждем, когда в Чечне поделят мир,
тропинки наши - до колодца и в сортир -
кроты изрыли.

Мамуля, яблок у меня для вас вагон.
Все ничего, жадею только об одном:
пока в деревне Меренки - не скучно, но
они двадцатого съезжают в Строгино,
и слава Богу.
А я назавтра залатаю сапоги
начинки яблочной спеку на пироги
варенье сделаю и прочую хурму,
а помидоры, я не знаю почему,
загнили сбоку."

............................

А как бы жизнь моя размеренно текла,
когда бы мать меня иначе нарекла!
Рубил бы кур, варил вина, готовил плов
и не владел движеньем губ, явленьем слов
и их музыкой.
Какое там в краю немеков волшебство.
Забыто детство, и утеряно родство.
Но все же было бы честнее, Михаил,
когда б и высохло проклятие чернил
в земле великой.

А так, давно меня признание, пиит,
не то, что мучает, но тягостно томит...
когда ты вышел, я подумал: вот оно,
се место бога снова освобождено.
Творящий слогом
имеет шансы. Только в день сороковин
дошло, как рында из тумана: ты - один.
Стянул шнурки, накинул шарф, одел пальто,
и вышел вон. И ты не Бог. Да и никто
здесь не был Богом.
 

 

 Тоска за мной тащилась по пятам, хоть - плут порядочный... – Перифраза
Перифраза
                Николай Штромило

Э.П.  В.С.

Тоска за мной тащилась по пятам, хоть - плут порядочный -
я двигался зигзагом, в три притопа. Опа-опа.
Как - змейка с глазиком, колючий изумруд -
она бурлила в колбе винного бокала. Дай забыться
финалом фолианта Знаний Дня! Но книга
из-под руки, страницами треща, вспорхнула
и села за аквариум. Крепись. Штанины засучив,
я ринулся в погоню. Наконец -
брависсимо, упрямый орнитолог! -
настиг ее у бледного огня.

        - Глаз-фиалка, глаз-фиалка заморгался у меня!

        "Мир лишь звон, а мы лишь звенья.
        Вот ворвется с тростью Зверя
        Гость."

Смотрю в санскрит. Смеяться? Как же! Пью.
О прыть сердцебиенья! Что она
для капель бюста женщины Линор.
Я лишь блюститель фразы, Муза. Право,
я за того бы высушил бокал,
кто там сейчас трезвонит тростью в стекла!
Не молотком ли бронзовым сам По?
Что русская зима скитальцу бездны?!
Мы с ним, как с человеком, подойдем
лечиться к чашам. Стужа у камина.
Стучит!
Колени приспустив, я встал и задал
в оконце дребезжащее вопрос:
        - Сэр, - я сказал, - зачем вы бьете тростью
по стеклам, как в балете Люцифер
в цилиндре? Вы же видите, проспект
переобут часами Петербурга.
Здесь все танцуют гибель, Эдгар! Вальс,
петух-петарда, двор-дворец, и люстры,
и - в кресле из сафьяна, в волосах -
усмешка Гоголя. Сенат. Семнадцать. Пушкин
из списка вычеркнут. И Лермонтов еще
в ресницах мальчика. Не рано ль - на рапирах?
Что вам Россия наша, Эдгар? Рифмы
у нас - кираса, розга и Иркутск.
Где вам с рюмашкой-Реомюром против
спирт-Цельсия с Урала! Улялюм?!
Вот русский мальчик в бачках, в револьверах
грядет - грозит Кавказу в бурках, вот
Лубянке пишет с пулей: "не винить...",
вот в "Англетере" вены водит бритвой.
Напустим крестной крови в ванну и
купаем несмышленое дитя
Искусства...

        Я открыл окно из дома,
чтоб тайну трости выдать - и взошел
бесцеремонно ворон-пиротехник,
перо в перстнях, и с пряжкой в башмаке,
на подоконник лапой встал, как мрамор
Линор мою озрел со всех сторон,
за крылья и не взялся - когти взял,
на бюст взобрался, цепкий. Что ему
воззванья вин? Я все ж воззвал:
        - Ты выбрит,
и с хохолком, а Дух мой вылит в чаши,
и есть ли кто, кто выпьет их? Пророк!
ведь ты не трус - ты, вырод с носом мифа,
зловещий! Гость из книг! два льда в две чаши,
иль - в залп и не до льда?! Коль выпьем мы,
то ветер выйдет в Индию, певец!
Рассыпалась оконная слюда,
и гаркнул вран мне - в рот мне:
        "Никогда!"
 Чаинка часа падает ко дну.
Будь проклят ты, в бинокле, вран-заика,
латыни
льдинка звука: "Nevermore!"
Пой, бард, по чаше!
Гири - на часах.

        "Шептал камыш, цвел в море мак,
        и ворон на макушке жил,
        потом полез в гнездо - поесть яйцо дрозда,
        и дрозд убил его. И бросил в пыль (а ворон был здоров!).
        Лежит теперь, раскинув руки, весь в пыли... Тяжел
        у жизни нашей лёт, товарищ труп."
 

 


 Тщедушный враль, трусливый торопыга... – Сонет
Сонет
                Николай Штромило

Осипу Мандельштаму

Тщедушный враль, трусливый торопыга
на цыпочках - не птичья ли отвага! -
дворами мчит, пощелкивая Грига,
шарахаясь стреляющего флага.

Но шаг его чарует поступь брига,
и страх его - пока бела бумага,
и путь его вылистывает книга
до дантова туманного Гулага.

Как серый снег, мохнатый и тяжелый,
ложится прах империи на плечи
худого тенишевца; стекленея,
звенят тайги сосновые виолы,
когда - вкусивший ярость русской речи -
он исчезает в глубине аллеи.

 Шляпу сдвинувши на плешку... - Евгению Евстигнееву
Евгению Евстигнееву
                Николай Штромило

Шляпу сдвинувши на плешку,
в пальтеце такой чудак,
вот идет профессор Плейшнер,
ноги ставя как-то так...

Он достанет портсигарчик,
как-то так покурит он,
как обрадованный мальчик
и не пойманный шпион.

Только предостереженья
вороти - не вороти...
Дядя Женя, дядя Женя,
ты на явку не ходи.
 

 

 Эту ночь я, ворвавшийся демон, в тебе растревожу... – Сожженное
Сожженное
                Николай Штромило

Эту ночь я, ворвавшийся демон, в тебе растревожу,
задремавших богинь, онемевших наяд раздразню,
превращу в карнавал - для тебя! - полусонное ложе,
покажу бестиарий, турниры, татьбу и резню.

Все приемлемо, жено, для нас - что любимо, то свято,
будто тело - свирель в пробегающих пальцах моих,
на последнем дыхании нами завертят три такта,
три четвертых волны, три четвертых войны - на двоих.

Смех и плеск - это мы. Мы бежим, мы молотим ногами.
Лола, руку! Не пропасть - не плачь! Барабаны расправ.
И с востока вскипит и, рыдая, метнется на камень,
пенный пеплум прибоем по голым пескам разбросав.

Над зеленым сомкнется лиловое. В ласках прощанья
эхом вытянет мыс - долго-долго - звенящее си.
Так колышет свеча чьи-то тайные тени венчанья,
удаляется и - ни звезды, ни звезды...не гаси.
 

 

 Я просыпаюсь. Гарно. Затыкаю косичку шторы... - Ода тоске (Из книги "Школа Гаспара")
Ода тоске (Из книги "Школа Гаспара")
                Николай Штромило

Я просыпаюсь. Гарно. Затыкаю косичку шторы
За трубу отопления. Бурые листья с узора
Сыпятся веретеном под софу. Сегодня
За окном тот же пейзаж: трещины вязов, Лобня
В грязном мокром снегу,
"Ил" заложил дугу
метит на Шереметьево, растопырив шасси.
Я начинаю подозревать, что счастье -
Это тот самый запах, слышанный мной аккурат
Двадцать лет назад.

Если взяться за дело и пошерстить архивы
Мозга с пометой "От Носа" - можно прочесть "наплывы
Чугунной гари", "кедрач"...Да хоть "дерьмо слона".
Все это будут, однако, одни слова.
Тоже неплохо. Приятно и уху и глазу.
Вот обоняние дремлет, признаем сразу.
А потому погрустим. Из примера видно,
Что память, увы, инвалидна.

В этот момент вялых потуг к размышленью
Со двора раздается сигнал, как призыв к отмщенью.
И, различив марку автомашины,
Я проползаю к балкону, не без причины:
В Лобне гудят, привозя жениха с невестой,
И привозя молоко. Но как в поле квеста
"мышь" выпасая, тычешь во все кусты,
я выползаю. Думаю: может, ты?

Ты бы приехала, жено, на желтой бочке?
Нет. Не сейчас. Не к утру. И не к этой точке.
Все же свисаю с пятого этажа на...
Так, на всякий пожарный.

Ничего необычного. Банки. Бидоны. Бабки -
Сверху их ноги смотрятся, как культяпки.
Стены домов призрачно-голубы.
Скоро из этих подъездов пойдут гробы:
Летнее пекло сжигает старое сердце.
Испепелит и мое. А потому день - это средство
Против тоски. К ночи она сильней.
Выход один - в чтении словарей.
Водка обманчива. Путь ее трижды пройден.
Несколько лет назад был он довольно моден,
Нынче же каждый шаг памятен до тошноты.
Выхожу на балкон, думаю: может, ты?

Сётэнли, нет. Тот же пейзаж, и псина.
Я продолжаю передвигать часы на
Право. Шаг их знаком. Шаг их тяжел
...............
...............
...............
Тикает тик. Пассажиры снуют по-над городом. Люстра
Дважды в день опадает на пол. Плоды искусства
Требуют больше пространства вовне и в нас.
Компас и ватерпас
Начинают чудить с приближением первого гостя
Рост и фигура точнее параметров ГОСТа.
Дева умна, мало того, что красива -
Несет в пакете "камаля" баклажку пива.
Я ей давно обещал написать стишок,
Скажем, в четырнадцать строк.
 

 


ССЫЛКИ НА АЛЬМАНАХИ ДООСОВ И МИРАЖИСТОВ
Читайте в цвете на старом ЛИТСОВЕТЕ!
Пощёчина Общественной Безвкусице 182 Kb Сборник Быль
ПОЩЁЧИНА ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗВКУСИЦЕ ЛИТЕРАТУРНАЯ СЕНСАЦИЯ
 из Красноярска! Вышла в свет «ПОЩЁЧИНА ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗВКУСИЦЕ»
 Сто лет спустя после «Пощёчины общественному вкусу»! Группа «ДООС» и «МИРАЖИСТЫ»
под одной обложкой. Константин КЕДРОВ, Николай ЕРЁМИН, Марина САВВИНЫХ
, Евгений МАМОНТОВ,Елена КАЦЮБА, Маргарита АЛЬ, Ольга ГУЛЯЕВА. Читайте в библиотеках Москвы,
 Санкт-Петербурга, Красноярска! Спрашивайте у авторов!
06.09.15 07:07

45-тка ВАМ new
КАЙФ new
КАЙФ в русском ПЕН центре https://penrus.ru/2020/01/17/literaturnoe-sobytie/
СОЛО на РОЯЛЕ
СОЛО НА РЕИНКАРНАЦИЯ
Форма: КОЛОБОК-ВАМ
Внуки Ра
Любящие Ерёмина, ВАМ
Форма: Очерк ТАЙМ-АУТ

КРУТНЯК
СЕМЕРИНКА -ВАМ
АВЕРС и РЕВЕРС

ТОЧКИ над Ё
ЗЕЛО
РОГ ИЗОБИЛИЯ  БОМОНД

ВНЕ КОНКУРСОВ И КОНКУРЕНЦИЙ


КаТаВаСиЯ

КАСТРЮЛЯ и ЗВЕЗДА, или АМФОРА НОВОГО СМЫСЛА  ЛАУРЕАТЫ ЕРЁМИНСКОЙ ПРЕМИИ


СИБИРСКАЯ

СЧАСТЛИВАЯ


АЛЬМАНАХ ЕБЖ "Если Буду Жив"

5-й УГОЛ 4-го


Альманах Миражистов  чУдное эхо
В ЖЖ https://nik-eremin.livejournal.com/686170.html?newpost=1
На стихи.ру http://stihi.ru/2025/09/14/843



 
               

 
                Альманах Миражистов
     ВУЛКАН-ВЕЛИКАН

                СОДЕРЖАНИЕ
Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ, Николай ЕРЁМИН,
Евгений СТЕПАНОВ, Сергей БИРЮКОВ, Вера КАЛМЫКОВА,
Виталий ШТЕМПЕЛЬ, Николай ШТРОМИЛО



Альманах Миражистов

КрасноярсК
2026
 
                Автор бренда МИРАЖИСТЫ
Николай Николаевич Ерёмин - составитель альманаха  Красноярск,
                телефон 8 950 401 301 7  nikolaier@mail.ru
                Альманах Миражистов
  ВУЛКАН-ВЕЛИКАН