Лужский

Мне двадцать семь. Никто не ждёт в Северной Столице.
Литагент не пишет, денег нет.
Я помню, как в шестнадцать мне пророчили
Земные коврики под чёрное следи́ще.

А вышло — Лиговка, дешёвый дрянный,
Пароль на вход, знакомый, как менты.
И нет ни почвы, ни земли под ногами,
Одна сплошная рябь из пустоты.

В Челябинске полгода — зима в зените,
Слепые окна, заводской туман.
Я думал: здесь я кости раздобуду.
А раздобыл — один транзитный шрам.

Три дня в Красноуфимске. Пятна, ссора,
Чужая речь, как трауром по льду.
Я возвращался в Лугу, где заборы
Ещё хранят мой первый детский слом.

Там бабушка, отец. Там садик с синей дверью.
Там воздух спит, как старая вдова.
А здесь — удар по рёбрам на Ветеранов,
И кровь во рту — точнее ни черта.

Я думал: мир расстелется, как простынь,
Под ноги, молодым, под каблуки.
А мир — он просто дворник, он не просит,
Он заметает наши же совки.

Так что не надо ковриков, не надо.
Я в Купчино. В кармане пятый рубль.
Здесь не стреляют в спину. Просто рядом
Железный ветер выдувает глубь.



03.04.26