Густав Иванович Радде

Где Балтика катит холодные волны,
В Гданьске старинном, в семье небогатой,
Родился пацан , мечтаний заложник,
В год тридцать первый в девятнадцатый век  У России рассветные даты.

Отец его — скромный учитель в лицей,
Давал лишь азы, но пылала душа.
Густав рос тихим, вдали от затей,
Природу учил, никуда не спеша.

Гимназия Петра, уроки и книги,
Но манит не класс, а лесная тропа.
В жуках и травинках — земные интриги,
В них тайная мудрость и жизни судьба.

Бедность диктует: иди в аптекари,
Смешивай порошки, изучай и гляди.
Но он хотел дали, моря и русла  реки.
Не преодимая  тяга к иным полушариям.

Учился сам, жадно ловя каждый факт,
Менге-учитель открыл ему мир.
И вот заключен с этой страстью контракт:
Наука — его путеводный кумир.

В двадцать один он покинул порог,
Крымское солнце в лицо полоснуло.
Первый поход, проба пыльных дорог,
Россия в объятья его затянула.

Расцвет наступил. Сибирская даль
Зовёт за Байкал, где туманы и скалы.
Забыты уют, и покой, и печаль,
Лишь Амур впереди  и багульник алый.

На рубленной лодке, сквозь шторм и напор,
Он мерил глубины седого Байкала.
Потом — Саяны, лесной косогор,
Где вьюга в лицо беспощадно хлестала.

В горах Буреинских — глухая зима,
Один в шалаше, среди снежных завалов.
Там разум точила таёжная тьма,
Но воля его никогда не сдавала.

На берегу, где Амур величав,
Место нашел для казачьих постов.
Радде — деревня средь диких дубрав,
Память живая средь вечных пластов.

Труды вековые легли на листы,
«Путешествие на юг» — монумент небывалый.
В них карты, рисунки, цветы и кусты,
И зов журавлей над рекою усталой.

Мир содрогнулся: «Смотрите, все в атлас!
Там жаба Радде и пищуха в горах!»
Сам император издал свой указ:
Радде — наш гений!
Молодец! Исполнил приказ !

Адонис амурский под снегом цветет,
Имя творца в лепестках затаив.
Каждый биолог его узнает,
В латыни чеканя бессмертный мотив.

Орден за орденом, слава и свет,
Лондон дает золотую медаль.
Для мира науки — авторитет,
Пробивший наукой суровую даль.

Потом был Кавказ. Тифлисский музей —
Дитя его сердца, венец всех трудов.
Он собирал там и птиц, и зверей,
Хранитель истории древних родов.

Великих князей он возил в океан,
На яхте «Тамара» читал всем, свои строки.
Но вот постучался незваный туман,
И силы иссякли, и вышли все сроки.

Болезнь подступила, как тень по ночам,
Почки болели, рубила истома.
Но он не сдавался врачам и речам,
Работал в музее, не видя и дома.

В марте тринадцатом стихло дыханье,
Тифлис погрузился в торжественный траур.
Закончилось долгое в мире скитанье,
Умолк его сердца настойчивый стук.

В Ликани, где Боржоми шумит у скалы,
Он выбрал погост среди сада большого.
Там горы Кавказа, где пики  белы,
Хранят его сон от ненастья любого.

Прошли холода, унеслись имена,
Но громко звучит над планетой фамилия.
В каждой статье его мысль видна,
В каждом гербарии — знаний идиллия.

А там, на Амуре, где берег крутой,
Стоит деревушка, названьем гордясь.
Хоть мал тот музей, но пропитан душой,
С великим ученым хранимая связь.

Приходят туда сорванцы-малыши,
Смотрят на карту, на старые фото.
И голос звучит в камышах и глуши:
«Ищите, дерзайте, наука — работа!»

Громко имя его! Сквозь века и границы,
От Данцига хладного в теплый Тифлис.
Он вписан навечно в истории колесницы.
Как тот, кто пред тайной природы,
Не увядающий лист.

Густав Иванович — русский душой,
Немец по крови, ученый земли.
Спи же спокойно, искатель большой,
Твои корабли до бессмертья дошли.