Вторая глава. 2-ая редакция

  Глава 2. ПОЭТ И ВРЕМЯ

  Вам, читатель, не стану врать я:
(после литра бражки  все чебурашки — братья)
человек, поэт Чекашкин
за друга, за правду отдавал пол-рубашки;
На заре лета  он, как и рыболов из Назарета, не плотничал;
жил - не подличал, жизнь подмечал;
бродил по городам, по годам, по мечтам;
болтаясь и бодаясь по  весям,
криминал на себя не повесил.


Цитирую — анонсирую: " Хочется жить получше,
                набегаешься - пока получишь.
Бывает: получишь столько,
                что  и не бегаешь.
Принимаешь стойку и понимаешь:
хорошо что, за всеми успехами,
                не стали узбеками -
в наших безобразиях косоглазит Азия.
 Впрочем, мы сами — с усами,
 наш поводырь — не леший — ослепший Сусанин.
Но мы — не поляки, не вояки, не варяги -
если по двести капель вмажем,
                после драки               
                кулаками машем".


Цитирую-транслирую: "Живу обстоятельствами опоясан,
разбиваясь о русский быт.
Поэтом  можешь ты не  быть -
и стукачом быть не обязан."


Чекашкин  - противник решёток и клеток,
"Свободу — слову!" - его кредо.
Цитирую-провоцирую: "Нас спасут, если пасут.
Нам бы — лишь бы — выпить лишнего.
Выпить, отвлечься
и забыть,
                что мы — стадо овечье".


Еще цитирую-адаптирую:
"Помните  - сказал Сократ
про честность: "...это — как чеснок есть:
полезно, но запах — изо рта".
Или лживая правда — всеядна и приятна?
Толковать её превратно — только приватно?".


Поэт Чекашкин утверждал: «Мы — в пасти
у власти: съест — не подавится,
на похороны ничего не останется.
Когда во власти — морды да рожи,
себе дороже мечтать о стоящем пенисе и
настоящей  пенсии...»


Рифмами себя опоясав,
мой друг сочинял не хуже, чем Н.А.Некрасов.
Цитирую, резюмирую:
"Выдь на воздух — чей смех раздаётся? -
фээсбэшники валят толпой:
хорошо на Руси им живётся,
в православной, с братской пляской, такой".


Поэт-правша у власти вопрошал:
"Немцов? Сенцов? ...? ....?
Поучим и дедов и отцов
 правилам паучьим:
как мочить упорных
в общественных уборных?
Чтоб мы не сбились со стези и
                не спились,
органы ломают без анестезии?"


При этом, помня заветы, он давал советы:
"Надо очень органично вам
                всех во всём ограничивать".


Безысходность советской эпохи
не ускользнула от глаз выпивохи:
он, вдохновение вздрючив,
смог блеснуть (плеснуть) лучше, чем Ф.И.Тютчев:
 "У нас особая канва -
нигде другим её не вышить:
от кагэбэшного говна
в России никому не выжить".


Не наводя тень на плетень,
поэт обсуждал и нынешний день:
"Быть или не быть? - мы не решим.
Не в этом, впрочем, суть вопроса.
А просто:
                отстойный избранных режим
вставляет палки нам в колёса".


Еще цитирую-муссирую:
"Пели девочки в церкви хором -
не желали стране супостата.
Появились Любовь с укором,
жизнь без Веры, Надежда распятая..."


Понятно: неприятна фамилия Чекашкин -
 неблагозвучна.
Поэт хотел поменять её, по случаю,
или на боевую взрывную - Чека,
или на мастеровитую - Чеканщик.
В строгом режиме решили
 там, на верху:
"Гуляй — пока!
И кстати, мальчик,
 какого ху? -
тебя, терпя,
 с любой фамилией  мы сплавим.
Ты — не слепой: права имеешь, но бесправен.
Запомни: заведено в стране давно -
кто — не начальник, тот – говно".


На что Чекашкин в ответ
раскрыл государственный секрет:
"Нет в стране на дураков лимита:
худшее у нас — всегда -  элита".


Когда поэт сердит -
                везде наследит:
он, без заметных бессмертных движений,    
вынув жало, нацарапал в Книге жалоб
и предложений: "Если власть не кретинична,
она — самокритична.
Если, куда не глянь, в низу — пьянь, а на верху -
на кретине  кретин, -
вопрос в засос: какого ху
не закрывают Кремль на карантин?"


При всей своей тактичности и педантичности,
поэт переходил на личности.
Цитирую-скальпирую:
"О том, что в России есть люди без крова,
заливает вражеский враль.
Посмотрите: часы Пескова
нас ведут, недогадливых,  в рай".


Или: "Миновали сороковые роковые.
Мин - навалом: в сапёрах-шелкопёрах -  яровые..."


Ещё: "Как в России не жить без пыток,
так Москве — без собянинских плиток".


Или: "Россия, встанешь ты с колен,
когда однажды раб с галер
тебя, любимую, покинет.
Но сможешь ли не быть рабыней?"


Вот — крики души в глуши:
"Не хочу, чтоб народ был затрахан,
потому голосую — за трактор.
Я разденусь, войду с ним в долю.
Не хочу президентом Володю".
Здесь я заметил: "С трактором не входят в долю".
Чекашкин промолчал.
Но глаза налились любовью и болью.


Поэт, пережив такой перешив
и устранив негатив и шок,
прочитал на посошок:
"Сижу. Стихи пишу, в лавчонке бакалейной.
С печалью я гляжу:  в дерьме мы - по колено.
Нет денег — нет и дамб,
                порушены плотины.
И нет прекрасных дам -
                хотя — полно  блондинок.
Прощай,  двадцатый век.
                И здравствуй, двадцать  первый.
Дерьмовый человек
                мне капает на нервы.
Грядущее -  во тьме,
                в рассвет канализаций
мы  по уши — в дерьме.
Ныряем сразу все — не стоит сомневаться".

Поэт спросил: "Может:
         мы по уши — в дерьме. Нам некуда деваться"?      
Автор — поэту: "Или:
         мы по уши — в дерьме. Нельзя здесь оставаться".


Сократ сказал: "К народному допотопному  слову ДАРМОВЩИНА
подобраны подобные — два:
"В ДЕРЬМО - ЖИВО!""


Он же, Сократ, на съезде  алкашей
возле гаражей  из последних сил объяснил:
"Как — нализаться: можно,
и это — тревожно,
утонуть в канализации.
Жизнь - не фонтан — тупая
по всем фронтам наступает:
попозже или пораньше  (пора же?)
встаёшь, с верой что донесёшь,
в очередь, из задниц и рож, к параше.
Кака вони, как и кака воина,
богоугодная всепогодная какофония.
Одно облегчение: говно не тонет -
плывёт с увлечением
( а кто его тронет?)
по течениям".


На второй посошок прозвучал другой стишок:
"Поймали золотую рыбку,
натянули на неё улыбку,
притащили на пытку.
Начались слюни, сопли,
причитания, вопли.
Подумала рыбка: "Во, блин,
повезло сушёной вобле:
ее — под пиво, меня — под суд.
Три желания не спасут"".


На третий посошок — в третий раз
стишок про нас, без прикрас:
"С давильней и с долбильней
живём ещё стабильней".


Участковый Вова и сантехник Дима
снова и незримо,
слова  приличные прилипчивые
о  сердце женщины ободрав,
подсели и ринулись на абордаж.
Кричали о пастиле.
А может — о постели?
Или — о пастели?
Или пасты, посты, стили опостылели?
Катька  использовала тактичное "вам"
и категоричное  "не дам".
Если она озлится, она — ослица.
Кроме того, она — мастерица  материться:
выставила вон попрошаек.
Ушли. Не попрощались.
Ушёл и мой поэт.
Тишина. Выключаю свет.


P.S. Сократ на слёте алкашей,
возле гаражей,
сказал по поводу ворожей и виражей:
"В России кради, не кради; клади, не клади,
где взять кредит?
Даже Чебурашка стал америкашкой,
пока крокодил Гена ссыт -
в стране завёлся геноцид,
не объявленный и направленный
на курящих, пьющих, гулящих, малоимущих.
У нас — стагнация: денег нет, чтобы догнаться.
По цене более-менее
русских продают в Туркмении.
Нам туда не добраться.
Вопрос — в засос:
что делать? и кто виноват? - братцы?"