Мамонт По рассказу Е. Замятина

I. Начало. Ветер-Мамонт

1.Ледник. Пустыня. Мамонты. Скала.
В пещерах — тени, чёрные, как догмы.
И ночь на части логику рвала,
Вбивая в скалы каменные брёвна.

2.Кто там трубит на тропах ледяных?
Кто нюхает снега, вздымая пыль?
То ль мамонт в складках шкур своих седых,
То ль ветра рев — ожившая утиль.

3.Быть может, ветер — это мамонта оскал,
Его гортанный, первобытный стон?
Здесь каждый камень зеркалом нам стал,
В нём отражён истории заслон.

II. Пещерная спальня

4.Серохоботный Мамонт в Петербурге.
И люди в шкурах мёрзнут у костров.
Герой наш в пещерной спальне стынет —
Он с топором и с ним остаток дров.

5.Из кабинета в спальню и пещерный быт.
В лохмотьях все. Пальто из одеяла.
Под шкурой зверя Петербург дрожит,
Забывши имя, что уже сияло.

6.Здесь спальня как ковчег.
Здесь вещи в беспорядке.
Топор и опус Скрябина уселись на столе.
Книги как дрова сгорают очень быстро,
Не оставляя след на пепельной золе.

7.Пять белых картофелин — скудный остаток,
В тени шифоньеров — никеля блеск.
Утюг и дрова. Нарушен порядок,
Снаружи — торосы. Ломающий треск.

III. Чугунный бог

8.Он в центре беспорядка — жадный бог.
Пещерный, ржавый, первобытный жар.
В руках у Мартина дрожит бесценный дар —
Полено, желтое и сочное, как рог.

9.Чугунный зев глотает жадно
Кость сочной, солнечной плоти.
Огонь грызёт края... Нещадно.
Злость в сердце множит льда пути.

10.А Мамонт шёл. По Невскому. Впотьмах,
Вдоль окон, где мерцал едва живой
Огонь в железных, маленьких печах,
Стирая город серой головой.

11.Его дыханье — иней на стекле,
Его шаги — осевший в землю лёд.
Всё, что когда-то грело на земле,
Теперь он в пасть холодную берёт.

IV. Именины Маши

12.В кроватных шкурах, в инее постели,
Его жена. Она — как зимний сон.
Глаза от долгой жажды присмирели,
И выдох — словно тихий, дальний стон.

13.На час один в пещере вновь весна.
Растаял иней, отступила мгла.
И Маша, пробудившись ото сна,
Как будто в май из гроба забрела.

14.Она шептала: «Мартин, помнишь день?
Двадцать девятое... Октябрь... Именины».
И на стене качнулась жизни тень,
Смывая след предсмертной патины.

15.Она не знает: этот жар в груди —
Лишь вспышка перед вечностью немою.
Что нет поленьев больше впереди,
И Мамонт снова дышит за стеною.

16.— «Сегодня именины... дай мне чаю...»
Смеется тихо, пальцы шевеля.
Мартин, этот шепот различая,
Чувствует, как рушится земля.

V. Коридор и искушение Обертышева

17.Он вышел в тень. В пещерный коридор,
Где холод скалится из каждой ниши.
Там тишина ведет свой вечный спор
С дыханием беды. Всё тише, тише...

18.А за стеной — Обертышев. Стена.
Промерзла насквозь, сделавшись прозрачной.
Там жизнь иная, сытая видна,
Там клад поленьев в упаковке мрачной.

19.Там каждый сук — как дорогой карат,
Дубовый блеск, березовая кожа.
Они лежат — за рядом стройный ряд,
Впотьмах на слитки золота похожи.

20.Там, в темноте, где совесть — лишний груз,
Где разум спит под ледяною коркой,
Он ощутил предательства искус,
Вкус воровства — соленый и прогорклый.

VI. Таинство падения

21.Рука качнулась... Заскрипела дверь...
Мир замер и дыханье затаил. Кто он сейчас?
Здесь человек иль зверь?
И как себе он этот шаг простил?

22.И пальцы Мартина — как цепкий костяк,
Коснулись глади, пахнущей смолою.
Один прыжок, один неверный шаг —
И честный мир остался за спиною.

23.Он взял одно... Второе... Тяжелы!
Как будто камни с собственного гроба.
А в горле — ком из ледяной золы,
И в сердце — первобытная хвороба. 

24.Прижал к груди. Они еще хранят
Чужое право, мертвое соседство.
Но этот воровской, постыдный клад —
Единственное, чтобы выжить, средство.

VII. Золотой круг (Именины) 

25.Скорее в дверь! Обратно в свой оплот,
Где бог-печурка требует кормленья.
Он бросил их в зияющий провал,
В чугунный зев, где пламя правит бал.

26.И Чайник запел. Забулькала вода.
Две чашки — словно два спасенных храма.
Исчезла беспросветная беда,
Ушла на миг замятинская драма.

27.«Мартиныч, милый... большего не надо.
Сегодня мы — как люди, не как звери...»
И он молчит. А за его плечом
Скрипят во тьме украденные двери.

28.Так греет вор украденный покой,
Так молится на искры в черном зеве.
И гладит он дрожащею рукой
Свой плод греха на запрещенном древе.

VIII. Стук соседа

29.Стук в дверь. Сухой.
Как треск подмёрзшей ветки.
В расширенных зрачках застыл вопрос.
И Маша вздрогнула в своей колючей клетке,
И Мартин к полу каменному врос.

30.Не человек — Обертышев. Нарост.
Из шкур и грязи соткана фигура.
Он в дверь стучит, как в ледяной погост,
И под ногтями — уголь, сажа, бура.

31.— «Мартиныч, я... Пропали два бревна.
Сосновых. На каждом сук — как отметина».
И в комнате повисла тишина,
Прозрачнее заиндевелой сплетни.

IX. Расплата

32.Он не кричит. Он смотрит прямо в рот,
Учуяв запах вражеского дыма.
И этот взгляд — как ржавый оборот
Ключа в замке. И правда — неделима.

33.— «Я не брал... Нет...» —
и голос, как зола,
Рассыпался у печки на паркете.
И ложь его, корява и мала,
Забилась в угол в серо-желтом свете.

34.А Маша смотрит. Видит чай и пар,
И пламя, что чужую плоть глотает.
И этот золотой, бесценный дар
В её глазах постыдным пеплом тает.


X. Финал весны и визит Селихова

35.«Мартин, отдай...» — её шептали губы.
Именины кончились.
Опять вползает холод, ледяной и грубый,
Чтоб эту спальню заново обнять.

36.Дверь приоткрылась. Вкрадчивая тень —
Обвисший Селихов в пальто из рыжей кожи.
Вполз в комнату, как сумрачный тюлень,
На привидение нелепое похожий.

37.— «Зиновьев — Я! Ты слышишь?!
На колени...»
И в этом бреде, в тишине и лени,
Он требовал поклона и смиренья —
Как точка невозврата и паденья.


XI. Крах иллюзий

38.Уполз он в сумрак. Но за ним вослед
Остался запах тлена и распада.
И Маша поняла: спасенья нет.
И чая больше — ей уже не надо.

39.Весь этот мир — Обертышев и он,
Бред Селихова, краденые дрова...
Всё это — лишь один кошмарный сон,
Где жизнь — мертва, и истина — крива.

40.Огонь утих. Последняя искра
Мерцает в черном чреве, догорая.
Прошла весна. Жестокая пора
Вернулась к ним из ледяного края.

XII. Синяя склянка

41.Дрова сгорели. Горстка серой пыли —
Вот всё, что от соседа принесли.
А долг остался. Вкрадчивый и липкий,
Он комом встал у Мартина в груди.

42.Она смотрела прямо в потолок,
Где Мамонт тенью медленной качался.
И каждый вздох, и каждый слов поток
В холодном воздухе навеки обрывался.

43.— «Дай мне... того... Ну, помнишь?
 В синей таре».
И Мартин встал. Шатаясь, как во сне.
На полке пыльной, в ледяном угаре,
Дрожал флакон, прижавшийся к стене.

44.Там — капля сна. Прозрачная свобода.
Там — тишина, где нет ни дров, ни зла.
Где под покровом каменного свода
Душа бы из пещеры уплыла.

XIII. Последний глоток

45.Он подошел. Пробка скрипнула сухо.
Мир замер, превратившись в синий лед.
И Мамонт, наклонив к квартире ухо,
Услышал, как последний час идет.

46.Она испила. Медленно и кротко,
Как пьют причастие в последний раз.
И жизнь её — оборванная лодка —
Исчезла в синеве застывших глаз.

47.Ни крика, ни упрёка. Только холод.
Печурка сдохла. Серый пепел стыл.
И древний, первобытный, вечный голод
В пещере этой мир похоронил.

XIV. Исход в палеозой

48.А Мартин вышел. В ледяные тени,
В глухой, безлюдный, мёртвый коридор.
Там Мамонт ждал, склонив свои колени,
И звёздный свет пронзал его в упор.

49.Ступал старик по вымершим настилам,
Сквозь иней стен, сквозь ледяную мглу.
И всё, что было дорогим и милым,
Осталось там — в заброшенном углу.

50.Над Петербургом — тишина немая.
Лишь скрип снегов да ветра дикий стон.
И Мамонт бродит, город обнимая,
Погруженный в палеозойский сон.