Литературные посиделки. Парус

 Четверг наступил с неожиданной точностью — ровно в половине седьмого в прихожей затопали, заохали, и тётушка Прибауточка уже несла из кухни блюдо с золотистыми ватрушками и шанежками, исходящими паром. Она обещала — она сделала.
Первой, как всегда, явилась Ируська: влетела румяная с мороза, тут же закуталась в свой плед с кистями и немедленно потянулась к ватрушке. За ней, не спеша и с достоинством, вошёл Аполлинарий Пустозвонный — в неизменном бархатном жилете цвета спелой вишни, с Енотом на плече. Марсианский гость сегодня выглядел особенно сосредоточенным: красный галстук был повязан чуть туже обычного, и он то и дело поправлял его с видом человека, готовящегося к серьёзному делу. Арья Старк появилась последней — просто вошла и села у камина, как будто никуда и не уходила, и сразу принялась за кинжал. Камень тихонько заскрипел. Вечер начался.
 Аполлинарий, поправив жилет, обвёл присутствующих торжественным взглядом.
— Почтеннейшее собрание! — прочистил он горло, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь меланхоличным шорохом точильного камня. — В прошлый раз мы заглядывали в «Зимний вечер» Александра Сергеевича. Сегодня же, как и договаривались, перед нами Михаил Юрьевич и его «Парус».
Он начал читать. Голос Аполлинария, раскатистый и глубокий, наполнил комнату образами голубого тумана и одинокого белого паруса. Когда последние строки о мятежной душе, просящей бури, затихли, первым подал голос Енот, чьё правое ухо немедленно начало подрагивать.
— Послушайте, это же совершенно иная физика процесса! — скрипуче произнёс он, потирая лапкой за ухом. — Помните, как у Пушкина? Там буря — это внешняя угроза, «мгла», которая «небо кроет». Там нужно было прятаться в лачужке и пить из кружки, чтобы не было так страшно. А тут? Этот парус сам лезет на рожон!
Марсианин спрыгнул на стол и, опасно балансируя рядом с ватрушкой, продолжил:
— На Марсе если буря — ты герметизируешь шлюзы и ждёшь. А лермонтовский герой ищет в буре покой. Это же системный парадокс! У Пушкина буря — хаос, от которого ищут спасения в уюте, а у Лермонтова — единственный способ почувствовать себя живым. Мои марсианские датчики зашкаливают от такой логики.
Ируська, уже успевшая оставить след сахарной пудры на щеке, тихо вздохнула.
— Мне так жалко этот парус... Он совсем один «в тумане моря голубом». У Пушкина хотя бы няня была, можно было песню послушать, веретеном пожужжать. А здесь — никого. Только ветер и мачта гнётся. Это ещё печальнее, чем «ветхая лачужка».
Арья Старк перестала точить кинжал и подняла холодный взгляд на огонь.
— А мне он нравится, — отрезала она. — Он честный, как и тот стих про зиму. Но Пушкин писал о том, как переждать долгую ночь. А Лермонтов пишет о воине. Парус не бежит от счастья, он просто знает, что «спокойствие» — это для тех, кто уже сдался. В буре хотя бы видно врага, там нет места лжи. Это как выйти за Стену: либо ты, либо стихия.
— Ой, милые мои, ну опять вы про сражения да про парадоксы, — запричитала тётушка Прибауточка, подливая Аполлинарию чаю. — У Александра Сергеевича буря-то домовым сердилась, просила горбушку хлеба за печку. А у этого бедного мальчика, Михаила Юрьевича, видать, на сердце совсем неспокойно было. Буря-то не на море, буря-то в душе. Ему бы не в шторм лезть, а к нам, на плюшки... Глядишь, и «золотой луч солнца» не казался бы ему таким скучным.
— В том-то и суть, тётушка! — воскликнул Аполлинарий, театрально воздевая руки. — Это экзистенциальный выбор! Если Пушкин ищет гармонии и тепла у очага, то Лермонтов утверждает, что истина — в вечном поиске и борьбе. Там буря — фон для дружбы, здесь буря — зеркало души.
Енот тем временем деловито прошествовал к окну и извлёк мятую пачку «Беломора».
— Знаете что, земляне? — он открыл форточку, впустив в комнату струю прохладного воздуха. — Пушкинский стих — это кристалл с чёткими гранями. А Лермонтовский — это вектор. Он куда-то постоянно стремится. Но я согласен с Арьей: колюче, но жизненно.
Он выпустил облако дыма в темноту, и оно тут же растворилось в ночном ветре. Тётушка Прибауточка только покачала головой, но на этот раз промолчала — лишь пододвинула к Еноту свежую ватрушку.
Расходились уже далеко за полночь.
Арья ушла первой — просто встала, убрала кинжал, кивнула всем разом и растворилась в темноте за дверью. Но уже на пороге, не оборачиваясь, вдруг сказала:
— Следующий раз — Тютчев. У него тоже про грозу есть.
И ушла. Тётушка Прибауточка проводила её взглядом и покачала головой: она всегда немного побаивалась этой девочки, но уважала. Всю дорогу домой — а куда именно шла Арья Старк в четверг за полночь, никто не знал — она, верно, думала о том, что парус прав. Спокойствие — это не награда. Это капитуляция.
Ируська задержалась, чтобы помочь с посудой, хотя тётушка отказывалась. Она вышла на улицу, подняла воротник и долго смотрела на небо — нет ли где паруса. Паруса не было, зато была одна упрямая звезда в разрыве между тучами. Ируська решила, что это, наверное, и есть тот самый «золотой луч» — и что Лермонтов, может быть, тоже его видел, просто не признавался. Стало чуть менее грустно.
Аполлинарий надел пальто с особым достоинством — застегнул все пуговицы снизу вверх, как делал всегда, когда был доволен вечером. Он шёл домой и беззвучно шевелил губами, нащупывая слова: где-то в голове уже складывался монолог о «парусе как метафоре творческого беспокойства», который он непременно произнесёт в следующий четверг — если, конечно, успеет до Енота.
Енот всю дорогу до квартиры Аполлинария сидел у него на плече и молчал, что было само по себе необычно. Потом, уже у двери, сказал задумчиво:
— Вектор без точки назначения — это не вектор. Это просто направление.
Аполлинарий не нашёлся что ответить. Они вошли в дом.
Тётушка Прибауточка осталась одна в гостиной. Прибрала со стола, завернула оставшиеся шанежки в полотенце — на завтра. Потом села в кресло у догорающего камина и долго смотрела в огонь. Михаил Юрьевич, думала она, был, наверное, хорошим мальчиком. Просто никто не догадался вовремя покормить его ватрушками.
За окном было тихо.