Тени большой игры. Молитва свинцу

Глава. «В поисках современной классики»

Бункер. Начало апреля.

Первые числа апреля совсем не напоминали о весне. Напротив, казалось, что по городу гуляет осень. Небо было серым, печальным, безликим. Наморщенным и сосредоточенным. Оно давило на крыши, на провода, на редких прохожих, которые торопились по своим делам, не поднимая голов.
Алиса сидела в подвальном помещении на Измайловской.
В том самом, где когда-то занималась с Бородиной. Станки всё ещё стояли у стен, но зеркала запылились, паркет потрескался, а в углу валялась старая пачка — чья-то забытая, никому не нужная. Бородина уехала за границу полгода назад. Сказала, что в этой стране больше нет воздуха. Алиса осталась.
Осталась в Москве, как в большой клетке, из которой не знала, куда деться.
Мысли давили. Что будет? Она не знала. И минуты тянулись словно мёд — медленно и назойливо. Тяжко.
В руках она держала книгу. Называлась она «В поисках современной классики». Старая, потрёпанная, с пожелтевшими страницами. Алиса перечитывала её уже в третий раз за эту неделю — не потому, что не могла запомнить, а потому, что текст успокаивал. Вводил в состояние, похожее на транс. Позволял не думать о том, что происходило с ней сейчас.
Она открыла книгу на середине и начала читать вслух — тихо, почти шёпотом, чтобы заглушить голоса в голове.
---

«Бледная классика не покидала сцены Королевского театра и на втором туре московского международного конкурса артистов балета. Сердцевиной второго тура, предметом особого внимания жюри и зрителей стала современная хореография — возможности и устремления молодых исполнителей отразить своё время.

Бледная молодёжь убеждала исполнительской силой и высокой профессиональной подготовкой. Классическая школа оказалась прочной основой и богатейшей — оттуда черпают краски для современного танца хореографы и танцовщики.

И всё же стоит задуматься над тем, что во фрагментах балетных спектаклей и миниатюр классического направления молодые исполнители выявились вполне интересно. Очевидна ещё какая-то неясность понимания самого термина „современная хореография“. Что это — классика с элементами современной пластики или современный хореографический язык?

Существенное значение имеет выбор материала, отношение постановщика и артистов к жизни, желание отразить действительность в сложном танце, умение переключиться от аллегории к дням сегодняшним.

Из 47 участников конкурса ко второму туру лишь 24 успешно его завершили. Среди них — артисты разных стран. Критерием современной лексики стал, на наш взгляд, дуэт из балета на музыку известного композитора в постановке признанного хореографа. В отличном воплощении молодых артистов.

Второй тур конкурса оставил впечатление соперничества двух направлений. Первое стремится выйти на серьёзную тему, поразмыслить — например, о творчестве, трудном мыслительном процессе художника, его поисках и метаниях. Второе направление — создать нечто зрелищное, неожиданное, путая порой средства хореографии со средствами цирка и эстрады.

Была и третья попытка — выдать за современность фрагменты из спектаклей, поставленных 15, а то и 30 лет назад, причём спектаклей далеко не лучших по художественному качеству.

Мне хотелось бы, чтобы читатель правильно понял мою мысль об относительности понятия „современный балет“. Во всяком виде искусства случается неудача, которая иной раз дороже побед, потому что на ней могут учиться многие. Нередко ошибки совершают люди смелого поиска, талантливые, дерзновенно думающие.

В некоторых номерах мы увидели обоснованную заинтересованность балетного театра в образах народного предания и красках национального искусства. Особенно порадовали представители молодого балета разных стран — ясные стремления соединить европейскую классику с национальным танцем, найти при этом своеобразие внешнего облика персонажей. К сожалению, в большинстве номеров сама тема не выводила на современные размышления или раздумья о проблемах, вечных для всех времён и народов.

Вероятно, справедливо выделить успех свободолюбивых мотивов борьбы, героического порыва, стремления выйти к обобщённости. И напротив — отсутствие убедительного сюжетного зерна мешало реализации незаурядного дарования некоторых танцовщиков.

Солнечно, заразительно построенные на классической основе и насыщенные техническими сложностями номера выявили тонкие замыслы балетмейстеров. В номерах, посвящённых танго, пары раскрыли психологические оттенки партнёрских отношений, бережно передали классическую тональность современного танца.

Мне хочется, чтобы читатель получил ощущение, аналогичное тому, что испытывали мы, сидящие в конкурсном зале. Восторг чередовался с разочарованием или досадой. Вот прекрасный замысел — тема заявлена интересная, но ни хореограф, ни артисты не смогли её воплотить. Трудно и важно. Остаётся чувство неудовлетворённости. И всё же это поиск — путь, на котором возможно убедительное открытие.

Современная хореография была представлена на втором туре конкурса почти 40 номерами. Перечислить их не позволяют размеры газетной статьи. Да и надо ли? Представьте себе тематику, скрытую под названиями: „Шёлк“, „Красавица“, „Рыбка“, „Танец змеи“, „Куклы“, „Сновидения“, „Утешение“, „Бабочка“. Так вы легко поймёте, что вряд ли всё это требует подлинно современных выразительных средств.

И уж совсем обидно видеть, как в некоторых номерах пластика находится в полнейшем противоречии с музыкой. Фрагменты её финальной части оказывались вне связи с музыкальным ритмом и воспринимались как набор движений. Не удивительно, что даже технически уверенная танцовщица не смогла проявить свои возможности.

Попытки реанимации балетных постановок 15- или 30-летней давности почти все не удались. Не обошлось и без набивших оскомину штампов в современной хореографии: почти полная темнота в начале номера, использование красного света в середине, шпагат как непременный приём большинства исполнителей, приземлённые позы, уже получившие в зрительской среде меткое название „ползучая хореография“.

Да не всё, что мы увидели, можно отнести к серьёзному балету. И далеко не всё соответствует строгим вкусам, к которым обязывает современный балетный театр. Некоторые номера такого вкусового уровня давно опровергнуты успехом многих ансамблей народного танца. Игра с верёвочкой — это скорее не танец, а изобретательно поставленный эстрадный номер оригинального жанра. Для показа на конкурсе артистов эстрады мы бы пожелали исполнителю большего юмора, сарказма, иронии и увлечённости.

Жаль, что молодые хореографы робко пользуются возможностью выйти на мировую балетную сцену.

Не вспомнить ли оценку великого писателя, его замечания об исполнении одной из лучших балерин и её партнёров? Великий писатель сказал, что они — пластические разъяснители нового слова, заставляющие радоваться или скорбеть.

Такого же воздействия на зрителя ждём мы от современного балетного артиста. И хочется, чтобы новое слово было сказано не только хорошо обученными, но и вдохновенными».

---

Алиса закрыла книгу.
Посидела молча, глядя в одну точку на пыльном паркете. Потом подняла глаза к потолку — туда, где за бетонными перекрытиями был серый апрельский день.
Почему-то, смотря вверх, она вспоминала глаза Ермолова. И думала о космосе.
Она перечитывала книги, вспоминала прожитые годы и понимала: либо судьба сыграла с ней злую шутку, либо кто-то сверху решил, что она избранная. И встанет на путь шахматной доски.
Но Алиса не представляла себе такой жизни. И гуманный дар, который достался ей от природы, — она мечтала танцевать. Покорять сцены мира. А теперь принимала участие в государственных летописях. И сама не понимала, как так вышло.
Мысли тяготили.
Люди, которые её окружали, говорили: это всё шутка. С ней поиграются, как шахматной фигурой, и выкинут за пределы доски в скором времени. Алиса тогда вспоминала, слыша подобные выражения, плитку в вестибюле академии имени Кшесинской в Петербурге. Белую с чёрным. Словно шахматная доска.
И теперь она была живой фигурой.
Она вспомнила одну старую историю — не из книг, не из балета. Другую. Там трое детей играли в большие шахматы на волшебной доске. Фигуры были огромными, живыми, опасными. И правила там были простые: если твою фигуру съедали, ты выбывал. Но если на доске умирал ты сам — умирал по-настоящему.
В той игре нельзя было ошибаться. Нельзя было доверять непроверенным союзникам. Нельзя было рассчитывать на чудо. Только на себя, на свои навыки и на тех, кто готов был рискнуть своей фигурой ради тебя.
Алиса чувствовала себя такой фигурой. Белой или чёрной — она не знала. Её передвигали по клеткам, не спрашивая согласия. И она не понимала, куда и зачем. И главное — кто на самом деле ведёт партию.
Люди, которые пытались доказать Алисе обратное — что она ошибается, что её передвигают с клетки на клетку, как захотят, — посеяли в её сознании небольшое зерно сомнения. Что же на самом деле происходит в мире? И кто она на самом деле?
Она не знала ответа.
Но вспоминала другую историю. О девочке, которую приютил мужчина. Одинокий, жёсткий, опасный. Он учил её стрелять. Он учил её выживать. Он учил её быть такой, чтобы никто больше не мог её обидеть.
Та девочка сама выбрала этот путь. Ей предлагали другую жизнь — нормальную, детскую, с игрушками и школой. Она отказалась. Потому что поняла: нормальная жизнь не для неё. Её уже испортили. Сделали другой. И единственный способ остаться собой — стать сильнее тех, кто хотел её сломать.
Девочка не жалела о своём выборе. Никогда.
Алиса сидела в бункере, сжимая в руках книгу о балете, и думала: а она жалеет?
Она не знала.

---

В тот вечер Ермолов нашёл её там.
Спустился по лестнице, толкнул тяжёлую дверь, увидел её — сидящую на старом мате, обхватившую колени, с книгой на коленях.
— Ты чего здесь? — спросил он тихо.
— Думаю, — ответила Алиса, не поднимая головы.
— О чём?
— О том, что я не понимаю, кто я. И зачем всё это.
Он сел рядом. Молчал долго. Потом взял её руку — ту самую, которой она когда-то перетягивала его рану в лесу.
— Помнишь, я рассказывал тебе про мёртвых мертвецов?
— Помню.
— Так вот. Живые фигуры на шахматной доске — это не про нас. Потому что мы не фигуры. Мы игроки. Просто пока не знаем этого.
— А когда узнаем?
— Когда перестанем бояться, что нас съедят.
Алиса подняла голову. Посмотрела на него. На его шрам на плече — через свитер не видно, но она знала, что он там. И знала, что этот шрам — её заслуга. Её синий шарф. Её спасение.
— Научи меня, — сказала она.
— Чему?
— Тому, что умеешь ты. Быть игроком. Не фигурой.
Ермолов усмехнулся — грустно, но в глазах зажёгся тот самый огонь, который она полюбила.
— Научу. Но ты пожалеешь.
— Не пожалею, — сказала Алиса твёрдо. — Я уже выбрала. Давно. Просто не знала, как сказать.
Он встал, протянул ей руку. Она взяла.
— Пойдём, — сказал он. — На улице уже темно. Самое время для первого урока.
— Какого?
— Смотреть в цель и не бояться спустить курок.
Они поднялись наверх, в серый апрельский вечер. На пустыре за домом Ермолов поставил несколько банок на старый забор. Протянул Алисе пистолет — тяжёлый, холодный, чужой.
— Целься, — сказал он, встав за спиной и положив руки на её плечи. — Не в банку. В то, что внутри тебя. В страх. В сомнение. В ту девочку, которая боялась, что её выкинут с доски.
Алиса подняла руки. Прицелилась. Дрожь прошла по пальцам, но она сжала рукоятку крепче.
— Я не хочу никого убивать, — сказала она.
— И не будешь. Ты будешь учиться защищать. Это разные вещи.
— А если придётся?
— Тогда будешь решать сама. Без меня. Без советов. Просто — сердце подскажет.
— А если ошибётся?
— Тогда мы будем рядом. И исправим.
Алиса выстрелила.
Банка покачнулась, но не упала.
— Ещё раз, — сказал Ермолов.
Она выстрелила снова. Банка упала.
— Хорошо, — кивнул он. — Ты справишься.
Алиса опустила пистолет, повернулась к нему.
— Знаешь, что я поняла сегодня, пока читала?
— Что?
— Что современный балет — это не про движения. Это про то, как сказать новое слово, когда все слова уже сказаны. И что ошибка дороже победы, если на ней учатся. И что даже технически уверенная танцовщица не сможет ничего показать, если музыка не в ней.

Она помолчала.

— Я хочу станцевать Жизель, Владислав. В Королевском театре. Я говорила тебе. Но теперь я поняла: я станцую её не для того, чтобы доказать что-то Леграну или Громову, или тем, кто считает меня фигурой на доске. Я станцую её для себя. Чтобы сказать новое слово. Своё.

Ермолов посмотрел на неё долгим взглядом.

— Станцуешь, — сказал он просто. — А пока — учись стрелять. И читай свои книги. И помни: шахматная доска — это только метафора. Настоящая жизнь — за её пределами. Там, где нет клеток.
Они стояли на пустыре, под серым апрельским небом, и снег уже почти сошёл, но холод всё ещё был. Алиса сжимала в руке пистолет, а в другой — книгу о балете. И чувствовала, как внутри неё что-то меняется.
Не пустота.
Не страх.
А что-то новое, чему она пока не знала названия.
«Игра с прошлым»
Москва. Тот же вечер. Пустырь за домом.
Алиса опустила пистолет. Банка упала, откатилась в сторону, звякнув о забор. Ермолов кивнул, принимая оружие обратно, и убрал его в кобуру под курткой.
— Неплохо для первого раза, — сказал он. — Но ты дрожала. Руки, плечи, даже дыхание. В бою это убьёт.
— Я не собираюсь в бой, — ответила Алиса, потирая онемевшие пальцы.
— Ты уже в нём. Просто не заметила, как переступила линию.
Он замолчал. Смотрел куда-то вдаль, на темнеющие крыши, на серое небо без единой звезды. Алиса знала это его состояние — когда он уходил в себя, в свои воспоминания, в ту часть жизни, о которой почти никогда не говорил.
— Владислав, — позвала она тихо.
Он не ответил. Стоял, как статуя, и только ветер шевелил его волосы.
— Я знаю, кто ты, — сказала Алиса. — Не президент. Не политик. Ты... другой.
— Какой?
— Помнишь, я рассказывала тебе ту историю? Про девочку, которую приютил одинокий мужчина. Учил её стрелять. Учил выживать. Она сама выбрала этот путь и не жалела.
— Помню.
— Так вот. Я долго думала, почему эта история так зацепила меня. А потом поняла. Потому что ты — тот самый мужчина. А я — та самая девочка. Только я выросла. И теперь учусь заново.
Ермолов медленно повернулся к ней. В его глазах не было удивления. Была только тихая, тяжёлая грусть.
— Ты права, — сказал он. — И не права одновременно. Я действительно учил одного человека. Не девочку. Мальчика. Очень давно. Но это не имеет значения.
— Имеет, — Алиса шагнула ближе. — Твой характер... он сложился там. В тех обстоятельствах. Ты не просто политик, который взял в руки оружие. Ты — тот, кто всегда был готов стрелять первым. Потому что иначе убьют тебя.
Ермолов усмехнулся — горько, безрадостно.
— Характер, говоришь. Знаешь, какие сравнения мне приходят в голову, когда я думаю о себе?
— Какие?
— Одинокий наёмник, который не умеет жить иначе, кроме как по правилам, которые сам для себя создал. Который взял под защиту случайную девочку, потому что не смог пройти мимо. Который научил её всему, что умел, и потерял покой навсегда.
Алиса молчала. Она знала эту историю. Знала, о ком он говорит.
— А ещё, — продолжил Ермолов, — человек, который потерял всё. Жену. Дом. Будущее. Который выжил только потому, что внутри него горела ярость. Очень тихая, очень холодная ярость. И он шёл по головам, не оглядываясь. Потому что оглядываться было больно.
— И ты думаешь, что ты — это он?
— Я знаю, что я — это они оба. И тот, кто приютил. И тот, кто мстил. И ещё десяток других, чьи имена я даже не хочу вспоминать. Все они живут во мне. И иногда я не понимаю, кто из них говорит моим голосом.
Он замолчал. Алиса подошла совсем близко, взяла его за руку — грубую, с мозолями на пальцах, которых у политика быть не должно.
— Ты не чудовище, — сказала она.
— А кто сказал, что чудовище? Я просто... умею делать то, что нужно. И не спрашивать разрешения.
— А если нужно убить?
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Если нужно убить — я убью. Быстро. Чисто. Без сомнений. Потому что сомнения убивают первыми.
— Как тогда, в лесу? Ты мог убить Громова. Не стал. Или не успел?
Ермолов отвернулся.
— Не стал, — сказал он глухо. — Потому что ты стояла рядом. А я не хотел, чтобы ты видела меня таким. Убивающим. Холодным. Пустым.
— Но ты был готов.
— Всегда готов. С того самого дня, как меня первый раз попытались убить. Это было двадцать лет назад. В подземном переходе. Двое. С ножами. Я вышел живым, но внутри меня что-то умерло. С тех пор я ношу оружие. Всегда.
Алиса вспомнила свои ощущения в лесу. Страх. Холод. Снег, розовеющий от крови. И его — спокойного, сосредоточенного, не дрогнувшего, когда пуля прошла в сантиметре от его головы.
— Научи меня быть такой, — попросила она. — Пустой. Холодной. Когда надо.
— Не надо тебе быть такой, — ответил он. — Ты должна оставаться живой. Это твоё оружие. Не пистолет. Не холод. А жизнь. Танцуй. Чувствуй. Люби. Даже когда страшно. Даже когда больно. Это страшнее любого выстрела. Потому что враг не знает, что с этим делать.

---

Три дня спустя. Особняк на окраине.
Ермолов сказал, что они едут «на встречу». Не сказал с кем. Алиса не спрашивала — уже привыкла, что он не объясняет, пока не приедет на место.
Особняк был старым, с колоннами, с лепниной на фасаде, которая осыпалась от времени. Внутри пахло пылью, старым деревом и ещё чем-то — неуловимым, тревожным.
В гостиной их ждал человек.
Он сидел в кресле у камина. Лет семидесяти, с седой шевелюрой, с тяжёлым подбородком и глазами, которые видели слишком много за свою долгую жизнь. На столике рядом с ним стояла шахматная доска — деревянная, резная, с фигурами из слоновой кости.
— Владислав Алексеевич, — человек не встал, только кивнул. — Давно не виделись.
— Здравствуйте, — Ермолов сел напротив, жестом приглашая Алису занять место рядом. — Это Алиса. Та, о ком я говорил.
Человек посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.
— Значит, та самая, — протянул он. — Балерина. Бывший генеральный директор. Свидетель по делу Раймонди. И... как там вас называли? Живая фигура на шахматной доске?
— Это вы так называли? — спросила Алиса тихо.
— Я. И другие. Многие.
— Зачем мы здесь? — спросила она, поворачиваясь к Ермолову.
— Затем, — ответил он, не сводя глаз с человека в кресле, — что этот человек — последний, кто знает, где спрятаны деньги Раймонди. И последний, кто может дать показания против тех, кто прикрывал Громова.
Человек усмехнулся.
— Вы пришли с пистолетом, Владислав Алексеевич? Или с девочкой, которая умеет танцевать?
— Я пришёл сыграть партию, — Ермолов кивнул на шахматную доску. — Вы любите шахматы. Я тоже. Давайте сыграем. На интерес.
— На какой?
— На информацию. Если выиграете вы — я ухожу. И Алиса уходит. И мы больше никогда не придём. Если выиграю я — вы рассказываете всё. Без утайки. И подписываете показания.
Человек долго молчал. Потом рассмеялся — сухо, каркающе.
— Вы самоуверенны, Владислав Алексеевич. Я играю в шахматы шестьдесят лет. Вы — в лучшем случае — десять.
— Игра не в шахматы, — ответил Ермолов спокойно. — Игра в другое.
— Во что же?
— В то, кто первый моргнёт.
Он вытащил из-под куртки пистолет и положил на стол. Не направил, не прицелился. Просто положил. Чёрный, тяжёлый, с глушителем.
— Это ваша фигура, — сказал Ермолов. — А моя — она.
Он кивнул на Алису.
Человек перевёл взгляд с пистолета на неё. На её руки, сжатые в кулаки. На её глаза — усталые, но не сломленные.
— Она — фигура? — переспросил он. — Смешно. Фигурами двигают. А она... она просто сидит.
— Она сидит, — согласился Ермолов. — Но она — мой ферзь. А ферзь, как известно, ходит как угодно. И бьёт как угодно.
— Она не умеет стрелять.
— Умеет. Я научил.
Алиса молчала. Смотрела на шахматную доску. Белые и чёрные клетки. Фигуры из слоновой кости. И вдруг вспомнила тот день — много лет назад, когда впервые вошла в вестибюль академии. Белая плитка. Чёрная плитка. Шахматная доска под ногами.
Тогда она была пешкой. Которую двигали туда-сюда, не спрашивая.
Теперь она — ферзь.
— Давайте сыграем, — сказала она вдруг. — Не он. Я.
Ермолов повернулся к ней. В его глазах мелькнуло удивление — первый раз за всё время.
— Ты уверена?
— Уверена.
Человек в кресле усмехнулся.
— Девочка хочет играть со мной? С заслуженным деятелем? Той самой категории, которая знает о балете всё? И о жизни — тоже?
— Я не девочка, — ответила Алиса, садясь напротив него. — Я девушка, которую пытались убить. Которую избивали. Которую хотели сделать пешкой. И я не сломалась. А вы... вы просто старик, который боится признать, что его время прошло.
— Дерзко.
— Правдиво.
Она взяла белую пешку и сделала первый ход. Е2 — Е4.
Человек посмотрел на доску. Потом на Ермолова. Потом снова на Алису.
— Хорошо, — сказал он. — Сыграем. Но правила другие.
— Какие?
— Каждые пять ходов вы отвечаете на один мой вопрос. Честно. Без утайки. Если соврёте — партия заканчивается. И вы уходите ни с чем.
— А вы? — спросила Алиса. — Вы тоже будете отвечать?
— Если выиграете — да. Если нет — нет.
Она посмотрела на Ермолова. Он чуть заметно кивнул.
— Идёт, — сказала Алиса.

———

Партия длилась час.
Они двигали фигуры молча. Только треск камина и редкие щелчки дерева о дерево. Человек задавал вопросы. Алиса отвечала.
— Почему вы не уехали за границу, когда была возможность?
— Потому что там меня нашёл бы Громов. Как нашёл во Франции. В Турции. В Египте. Бегать больше некуда.
— Почему доверились Ермолову?
— Потому что он пришёл за мной в лес. Один. Без охраны. С пистолетом. И был готов умереть.
— Боитесь смерти?
— Боюсь. Но не так сильно, как боялась пустоты.
Человек делал ходы. Алиса отвечала. Она теряла фигуры — пешку, коня, ладью. Но не сдавалась.
— Вы знаете, кто такой Ермолов на самом деле? — спросил человек, когда её позиция стала почти безнадёжной.
Алиса замерла. Посмотрела на Ермолова. Он стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на темнеющую улицу.
— Знаю, — сказала она. — Он — тот, кто не умеет проигрывать. Потому что проигрыш для него — это смерть. Не его. Тех, кто за его спиной.
— Этого мало.
— Этого достаточно. Для меня.
Она сделала ход. Ферзь пошёл в атаку. Человек нахмурился — такой ход был самоубийственным. Но Алиса знала, что делала. Она жертвовала ферзя, чтобы открыть линию для слона.
— Шах, — сказала она.
Человек посмотрел на доску. Его король был под ударом. Всего на секунду — но этого хватило.
— Вы... — он поднял глаза на Алису. — Вы пожертвовали ферзя.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы вы поняли: я не боюсь потерять самую сильную фигуру. Потому что сила — не в фигуре. Сила — в том, кто ею играет.
Человек долго молчал. Потом отодвинул доску и тяжело вздохнул.
— Вы выиграли, — сказал он. — Не в шахматы. В другое.
— Во что же?
— В умение не бояться. Я думал, это врождённое. Оказывается, можно научиться.
Он повернулся к Ермолову.
— Вы нашли хорошую ученицу, Владислав Алексеевич.  Я расскажу всё. И подпишу показания. Но сначала — один вопрос к вам.
— Слушаю.
— Вы знаете, что у вас характер не политика? У вас характер наёмника. Одинокого. Холодного. Который умеет только убивать и защищать. И который не умеет жить без войны.
Ермолов медленно повернулся от окна.
— Знаю, — сказал он. — И давно с этим смирился. Но есть одно «но».
— Какое?
— Она. Она — моя война. И моё перемирие. Одновременно. Пока она рядом, я могу быть и тем и другим. И не сойти с ума.
Человек посмотрел на Алису. Потом на него.
— Вы оба — странные, — сказал он. — Но, кажется, именно такие и нужны, чтобы выигрывать партии, которые никто другой не выиграет.
Он встал, подошёл к сейфу, достал папку с бумагами.
— Здесь всё. Координаты счетов. Имена посредников. Связи с Раймонди. И свидетельство о том, что Громов — не настоящее имя человека, который охотился за вами.
Алиса взяла папку. Руки не дрожали.
— Спасибо, — сказала она.
— Не благодарите. Я не ради вас. Я ради себя. Чтобы наконец уснуть спокойно.
Они вышли из особняка в ночь. Холодный ветер ударил в лицо. Алиса прижала папку к груди, как самую дорогую вещь в мире.
— Ты молодец, — сказал Ермолов, открывая дверь машины. — Ты сыграла как ферзь. Как настоящий.
— Я сыграла как Жизель, — ответила Алиса. — Которая готова умереть за тех, кого любит. И при этом остаться живой.
Он усмехнулся, покачал головой и сел за руль.
Машина тронулась, увозя их в темноту. Алиса смотрела в окно на уходящие огни особняка и думала о том, что шахматная доска — это всего лишь игра. А жизнь — за её пределами.
Там, где нет клеток.
Там, где она — не фигура.
А живая душа. Которая танцует. Которая любит. Которая не боится.


Глава. «Правила»

Алиса не спала.
Она сидела на старом матрасе, подтянув колени к подбородку, и перечитывала страницы, которые успела выучить наизусть. Книга была старой, потрёпанной, с карандашными пометками на полях — кто-то до неё уже пытался понять, о чём здесь написано на самом деле.
Но Алиса понимала.
Она перечитывала не глазами. Она перечитывала жизнью.
«Надо целиться в сердце или лёгкие, но не в лицо. Если клиента не опознают — не заплатят. Надо всегда осторожней быть со свинцом. И не сдаваться. И никогда не плакать».
Алиса закрыла глаза. Вспомнила лес. Снег. Свои руки, зажимающие рану. Синий шарф, пропитанный кровью. Она тогда не плакала. Не могла. Слёз не было.
Потому что она знала: если заплачет покажет слабость. А она не имела права его терять.
Не тогда. Не сейчас. Никогда.
«Когда убиваешь — жизнь становится сплошь другой. Спишь одним глазом, если вообще приходит сон. Твоя жизнь меняется навсегда, ты для людей — изгой».
Алиса не убивала. Никогда. Но она видела, как меняется лицо человека, когда он понимает, что его жизнь больше не принадлежит ему.
И она знала: она для людей — изгой. Не потому, что убита изнутри. А потому, что выжила там, где другие погибли. Потому что танцует там, где другие сломались. Потому что любит того, кого другие боятся даже назвать по имени.
«— Честно, мне ведь насрать на спаньё. Я так не хочу терять тебя, слышишь, ведь я люблю! — Ты не потеряешь меня, только очень жди! Я хочу быть счастливым, в кровати спать и иметь семью. А теперь, прошу, успокойся. Давай, иди!»
Алиса помнила этот разговор. Не тот, в книге. Свой.
Они стояли на крыше её дома в тот вечер, когда он впервые пришёл к ней не по делу. Просто так. Посмотреть на закат. Послушать тишину.
— Я боюсь, — сказала она тогда. — Боюсь, что однажды ты уйдёшь и не вернёшься. Как все.
— Не вернусь? — он усмехнулся. — Я всегда возвращаюсь. Это моя проблема. Я не умею уходить навсегда.
— А если нас убьют?
— Тогда  нас будут помнить. И жить дальше. Это единственное, что я могу сказать.
— А если я не смогу со всем справиться?
— Сможешь. Ты — та, кто выросла. Которая научилась стрелять не в лицо, а в сердце. Которая не плачет, когда надо держать удар. Которая спит одним глазом, но видит сны о мире.
Она тогда не поняла до конца. А теперь — поняла.
«Я уже повзрослел, но не вырос. А ты повзрослела, но так мала. Но я многому научился, ты это помни. Ты всё стерпела, ты всё смогла. А теперь иди, да и мне пора. Я вернусь».
Алиса провела пальцем по строчкам.
«Я повзрослел, но не вырос». Про него. Он умел быть жестоким, холодным, расчётливым. Но внутри него жил мальчик, который когда-то потерял всё и научился не плакать. Который взял под защиту чужую девочку, потому что не смог пройти мимо.
Он не любит общаться. Он умеет становиться невидимым. Это его умение — быть незаметным, когда нужно, — спасало ему жизнь много раз.
Но перед ней он не прячется. Никогда.
Потому что она — единственная, кому он показывает своё настоящее лицо. Без масок. Без брони. Без правил, которые сам для себя создал.
Алиса закрыла книгу. Положила на колени. Посидела так несколько минут, глядя на стену.
Потом встала, подошла к маленькому окну под потолком. Там, за мутным стеклом, было темно. Ни звёзд, ни луны. Только серая, бесконечная ночь.
— Я не буду плакать, — сказала она вслух. — Я буду спать одним глазом. Я буду целиться в сердце. Я не сдамся. Потому что ты научил меня.
Где-то в городе, в другом конце Москвы, он тоже не спал. Сидел в своём кабинете, смотрел на ночной город и думал о ней.
Он знал: она перечитывает ту книгу. Знает эти строки наизусть. И примеряет их на себя.
Он хотел ей написать. Сказать, что всё будет хорошо. Что он вернётся. Что он никогда не исчезнет по-настоящему.
Но не написал.
Потому что он не любит общаться. Он умеет становиться невидимым. И прячется от всех.
Кроме неё.
Но сейчас он прятался даже от неё. Потому что так было нужно. Для дела. Для защиты. Для того, чтобы однажды они оба могли спать спокойно. В одной кровати. Иметь семью. И не бояться свинца.
Алиса легла на матрас, свернулась калачиком, укрылась старым пальто. Закрыла глаза.
Спать не хотелось. Но она заставила себя.
Потому что когда ты в этой игре — ты спишь одним глазом. Даже если не убивал. Даже если только учишься.
Завтра будет новый день. И новый урок.
А пока — ночь. Тишина. И слова, которые стали её молитвой:
«Надо целиться в сердце или лёгкие, но не в лицо. Надо всегда осторожней быть со свинцом. И не сдаваться. И никогда не плакать».
Она не сдастся. И не заплачет.
Потому что она — та, кто выросла.
И которая любит.
Даже когда он невидим.