Путина

Три дня –
с полуденного безмятежья,
осенённого крыльями уток и серых цапель,
до вечернего воя шакалов,
спускавшихся с гор потрошить помойки, –
мы с полковником Васильковым
ставили браконьерские сети,
неспешно перемещаясь
по водам Сухумского озера
на краю ойкумены.

Я сидел на вёслах
а он возвышался на корме резиновой лодки,
размеренно пошатываясь при каждом гребке,
всё глубже входя в состояние берсерка
и корректируя наш курс в рыбью Валгаллу
отрывистыми командами:
- Бери левее! Сбавь немного!
- Правее держи!
- Курс вон на то дерево! -
и так час за часом –
с юга на север,
с востока на запад,
туда и обратно множество раз,
неутомимо.

Я, как подобало юнге абхазского флота,
не то гребцу диоскурийской триеры
или галернику из Сухум-кале,
подчинялся командам
и налегал,
и сбавлял,
и табанил то левым, то правым вёслами,
пока Васильков помалу стравливал сети,
и те уходили под воду –
первая, вторая, третья…
шестая, седьмая…
десятая…
к сумеркам я сбился со счёта.

Наши ловчие снасти
всё гуще опутывали берега
и тянулись поперёк озера
от нависавших над водой кустов
до торчавших в небо опор земснаряда,
кабину которого сшибли в пучину
выстрелом из РПГ
во время войны,
последней на этих берегах
в прошлом тысячелетии.

Порой мы останавливались,
дабы отдохнуть среди вод,
обрамлённых путаницей ежевики
с колхидским самшитом,
рододендронами
и лавровишнями,
пили разливное «Сухумское»,
купленное на пивзаводе поблизости,
а вместе с ним –
золото уходящего солнца,
и серебряные отблески рыбин,
выпрыгивавших из воды –
но всё это наскоро,
поскольку чересчур велико было искушение
прорасти сквозь окрестный пейзаж
и раствориться в нём навсегда.

…Напоследок
при свете луны
мы собирали успевших наловиться за день
окуней, карасей, верхоплавок и лобанов,
вытаскивали лодку на берег –
и, оставив на ночь опутанное сетями озеро,
отправлялись домой
в предвкушении ужина.

После того
с полчаса соскребали ножами
чешую со скользких рыбьих боков –
наши пленницы изгибались,
били хвостами,
разевали мучительно рты,
тщась выпрыгнуть из себя
и вопия безмолвно,
страшно,
потусторонне:
- За что?
- Отпустите, убийцы!
- Бо-о-о-о-о-ольно-о-о-о-о-о!
- Хочу жи-и-и-и-и-и-и-и-ить!

- Прости, -
говорил я очередной рыбёхе, -
ничего не поделаешь,
это не я такой,
жизнь такая:
сегодня не повезло тебе,
а завтра, может, настанет мой черёд,
пусть это послужит тебе утешением.
И не останавливал движений ножа,
перетекавших в меня свыше
по вселенским струнам,
поелику там, в средоточии смыслов,
вероятно, тоже не обойтись без питания
энергией смерти.

- Караси – живучие рыбы, –
говорил мне полковник. –
Посмотри-ка,
я голову ему отрезал только что,
а голова продолжает разевать рот,
хочет уплыть отсюда,
да вот незадача-то:
плыть уже нечем…

А когда
под набиравшими яркость звёздами юга
мы варили уху в казане
и взирали с горы на крыши домов
окружённых садами,
и на тонкую ленту Кодорского шоссе
с пробегавшими по нему автомобилями,
крохотными, словно игрушки,
и на тёмную бухту,
разрезанную полупризрачной лунной дорожкой,
пришла наконец пора рассуждений
о бренности бытия.

- Мы немногим долговечнее рыб, -
философствовал я, –
но карасям и окуням куда легче нашего:
им не надо многие годы изводить себя
знанием собственной конечности –
они просто живут сиюмоментной жизнью,
плавают, кормятся, размножаются,
бесхитростно радуются воде и солнцу,
а в непредумышленный срок
вдруг оказываются в казане
или на сковороде,
и всё кончено,
финиш.

- Ну что же, –
соглашался Васильков. –
Жизнь — штука простая, как этот огонь:
она начинается, продолжается какое-то время,
а потом завершается, и это не столь уж плохо,
если не нарушается размеренный ход вещей.
Другое дело война:
после Чечни я несколько лет
не мог прийти в себя,
совсем было крыша поехала –
спасибо рыбалке,
только она меня вытянула из зазеркалья
и продолжает спасать до сих пор…

Я слушал его
и думал о том,
как изменилась бы жизнь
рыб, зверей и птиц,
если бы те сознавали природу вещей,
согласно которой рано или поздно
каждый станет добычей кого-то другого –
в конце концов и нашу плоть сожрут черви
наперегонки,
если не в заединщине
с исчадиями микромира, –
а впрочем, какая разница,
не лучше ли принять сто грамм на грудь
и не грузиться материями невесёлыми,
непостижимыми,
ведущими по кругу
от тупика к тупику.

В это самое время
как по заказу
явился в гости сосед Отар
с бутылкой чачи,
которую мы на троих приговорили,
пока варилась уха,
и он сходил ещё за одной.
Мы уселись за стол
над гладью Сухумской бухты,
отражавшей огни ночного города,
и поднимали душевные тосты,
перемежая их рассуждениями
о конечности всего сущего;
а Отар рассказывал нам о том,
каково ему пришлось на войне,
последней на краю ойкумены
в прошлом тысячелетии.

К счастью, третья бутылка чачи,
принесённая позже соседом,
помогла на исходе ночи отвлечься
от путаницы в мыслях
о причинах и следствиях,
о жизни и смерти,
и обо всём, что находится между ними
не только для нас, быстротекущих двуногих,
но и для прочих бессчётных
окуней, карасей, верхоплавок и лобанов,
которым уже не больно,
хотя…