Шут

Но я же шут, а значит смех — моя награда,
Мне кроме ваших улыбок ничего и не надо.
Лишь колокольцев звонких медная капель,
Да колпака нелепого лихая тень.

Прикажете — спляшу, прикажете — заплачу,
Любую горькую правду в притчу облеку.
А кинете мне кость — я, клацая, подскочу,
И снова всех смешу, пока не утеку.

Здесь каждый вздох — фальшивый, театральный жест,
Здесь пахнет кровью, спрятанной за ворохом мишур.
Я знаю всех насквозь, но мой удел — «невежда»,
Мне Богом дан единственный, спасительный клинч:
Быть тем, кто скажет «король-то голый!», глядя в лица,
И тут же отмахаться: «Шучу! Простите, граций!»
Мне не взойти на плаху, мне не сидеть в темнице —
Мне выть в своей конуре под взгляды глупых рож.

Ты, Арлекин, мой брат по лоскутной неволе,
Стучишь своей палкой по сцене — то ли от боли,
То ли от злости. Вдвоем мы ловим в ладоши
Ложь королей, что в сладких речах, как в пороше.

Ты — это я, лишь без грима усталой гримасы,
Я — это ты, что запутался в пестрые вязанки.
Нам не доплачивают за правду — платят за сдачу.
Нам за улыбку дают, за слезу — тем паче.

А утром — хмель, истертый о набалдашник,
И тяжесть позолоты на шее, словно ошейник.
Скажи, Арлекин, мы вольны сегодня хоть на час?
Иль наша доля — плясать, пока их казначей
Нас не сотрет в монету для новых затей?
Но я же шут...

И в этой доле — странная привилегия:
Я вижу то, что скрыто от глаз других вельмож.
И в тишине, где нет ни скипетра, ни регалий,
Я веселюсь так громко, чтоб выть уже не мог.

Так пусть же ленты вьются, пусть трезвонят бубенцы,
Пока я жив, я буду зеркалом для глупца.
Мне кроме ваших улыбок действительно не надо,
Чтоб не заметили, как падает с небес звезда,
Чтоб не услышали, как за дверями тронной залы
Трещат по швам на шуте шелковые балы.