12 глава о Б. Пастернаке

                « Уже в 20-е годы Пастернак ощущает тяготение, -- пишет Д. С. Лихачёв,--  к эпическим формам – точнее, к эпическим формам с лирическим, очень субъективным содержанием. История и собственная жизнь в прошлом становятся для него главными темами его больших произведений.»
              А зарабатывать переводами Пастернак начал в 1918 – 1921-м г. г. В эти годы им было переведено 5 стихотворных драм Генриха фон Клейста и   Бена Джонсона, интермедии Ганса Сакса, лирика Гёте, Ш ван Лерберга и немецких экспрессионистов.
                В 1920-е г. г. литературную жизнь Пастернака сопровождают бытовая неустроенность и денежные трудности, почему он так много переводит – литературные переводы – это был верный заработок; но, конечно – переводы его были хороши – Он был переводчиком милостью Божьей. Когда-то Осип Мандельштам сказал Пастернаку – что-то вроде того, что – ваше собрание стихотворений будет состоять из 1 тома оригинальных стихов и 10 томов переводов. Конечно, это не совсем так, Мандельштам преувеличил роль поэтических переводов в жизни своего Гениального Со—брата по поэзии. Его Собрание сочинений включает в себя 2 тома его стихов -- конец  2 тома – некоторые переводы, причём крупные пьесы и «Фауст» И. В. Гёте туда не вошли – из «Фауста» -- только вступление, 2 тома прозы (отдельный том – роман «Доктор Живаго»).
                Но Он был Мастер и в том, что писал сам, и в том, что переводил – Мастер – неизменно.  Но о переводах Пастернака мы ещё много будем говорить, а пока – 3 стихотворения (поэтический триптих)  Гёте  -- «Арфист» (возможно, я забегаю вперёд – но, увы, мне неизвестно, когда были переведены эти стихи).

                1.

Кто одинок – того звезда
Горит особняком.
Все любят жизнь, кому нужда
Общаться с чудаком?
Оставьте боль мучений мне.
С тоской наедине
Я одинок, но не один
В кругу своих кручин.

Как любящий исподтишка
К любимой входит в дом,
Так крадется ко мне тоска
Днём и при свете ночника,
При свете ночника и днём,
На цыпочках, тайком.
И лишь в могиле под землёй
Она мне даст покой.

                2.

Подойду к дверям с котомкой,
Кротко всякий дар приму,
Поблагодарю негромко,
Вскину на плечи суму.
В сердце каждого – заноза
Молчаливый мой приход:
С силой сдерживает слёзы
Всякий, кто мне подаёт.

                3.

Кто не в борьбе с судьбой окреп,
Кто не кропил слезами хлеба,
Кто по ночам от них не слеп,
Тот вас не ведал, силы неба!

Нас вводят в жизнь, в её разгар
Взвалив на нас проступка бремя,
Чтоб нам страданья тяжесть в дар
Оставить способами всеми.

                Но снова – об эпическом в творчестве Бориса Пастернака в 1920-е г. г. – В 1925-м он создаёт роман в стихах «Спекторский» -- одно из главных своих поэтических созданий. Я напоминаю вам, что это произведение автобиографическое – в нём (по крайней мере – во Вступлении)  -- отразилась жизнь Поэта в 1920-е г. г. Вот вступление к поэме и 1-я и 2-я главы.      

                Вступленье.

Привыкши выковыривать изюм
Певучестей из жизни сладкой сайки,
Я раз оставить должен был стезю
Объевшегося рифмами всезнайки.

Я бедствовал. У нас родился сын.
Ребячества пришлось на время бросить.
Свой возраст взглядом смеривши косым,
Я первую на нём заметил проседь.

Но я не засиделся на мели.
Нашёлся друг отзывчивый и рьяный.
Меня без отлагательств привлекли
К подбору иностранной лениньяны.

Задача состояла в ловле фраз
О Ленине. Вниманье не дремало.
Вылавливая их, как водолаз,
Я по журналам понырял немало.

Мандат предоставлял большой простор.
Пуская в дело разрезальный ножик,
Я каждый день форсировал Босфор
Малодоступных публике обложек.

То был двадцать четвёртый год. Декабрь
Твердел, к окну витринному притёртый.
И холодел, как оттиск медяка,
На опухоли тёплой и нетвёрдой.

Читальни департаментский покой
Не посещался шумом дальних улиц.
Лишь ближней, с перевязанной щекой
Мелькал в дверях рабочий ридикюлец.

Обычно ей бывало не до ляс
С библиотекаршей Наркоминдела.
Набегавшись, она во всякий час
Неслась в снежинках за угол по делу.

Их колыхало, и сквозь флёр невзгод,
Косясь на комья светло-серой грусти,
Знакомился я с новостями мод
И узнавал о Конраде и Прусте.

Вот в этих-то журналах, стороной
И стал встречаться я как бы в тумане
Со славою Марии Ильиной,
Снискавшей нам всемирное вниманье.

Она была в чести и на виду,
Но указанья шли из страшной дали
И отсылали к старому труду,
Которого уже не обсуждали.
Скорей всего то был большой убор
Тем более дремучей, чем скупее
Показанной читателю в упор
Таинственной какой-то эпопеи,

Где верно, всё, что было и снов,
И до крови кроил наш век закройщик,
Простёрлось красотой без катастроф
И стало правдой сроков без отсрочки.

Все, как один, всяк за десятерых,
Хвалили стиль и новизну метафор,
И с островами спорил материк,
Английский ли она иль русский автор.

Но я не ведал, что проистечёт
Из этих внеслужебных интересов.
На Рождестве я получил расчёт,
Пути к дальнейшим розыскам отрезав.

Тогда в освободившийся досуг
Я стал писать Спекторского, с отвычки
Занявшись человеком без заслуг,
Дружившим с упомянутой москвичкой.

На свете былей непочатый край,
Ничем не замечательных – тем боле.
Не лез бы я и с этой, не сыграй
Статьи о ней своей особой роли.

Они упали в прошлое снопом
И озарили часть его на диво.
Я стал писать о Спекторском в слепом
Повиновеньи силе объяктива.

Я б за героя не дал ничего
И рассуждать о нём не скоро б начал,
Но я писал про короб лучевой,
В котором он передо мной маячил.

Про мглу в мерцаньи плошки погребной,
Которой ошибают прозы дебри,
Когда нам ставит волосы копной
Известье о неведомом шедевре.

Про то, как ночью, от норы к норе,
Дрожа, протягиваются в далёкость
Зонты косых московских фонарей
С тоской дождя, попавшею в их фокус.

Как носят капли вести о езде,
И всю-то ночь всё цокают ла едут,
Стуча подковой об одном гвозде
То тут, то там, то в тот подъезд, то в этот.

Светает. Осень, серость, старость, муть.
Горшки и бритвы, щётки, папильотки.
И жизнь прошла, успела промелькнуть,
Как ночь под стук обшарпанной пролётки.

Свинцовый свод.  Рассвет. Дворы в воде.
Железных крыш авторитетный тезис.
Но где ж тот дом, та дверь, то детство, где
Однажды мир прорезывался, грезясь?

Где сердце друга? – Хитрых глаз прищур.
Знавали ль вы такого-то?  -- Наслышкой.
Да, видно жизнь проста… но чересчур.
И даже убедительна… но слишком.

Чужая даль. Чужой, чужой из труб
По рвам и шляпам шлёпающий дождик,
И, отчужденьем обращённый в дуб,
Чужой, как мельник пушкинский, художник.

                1.

Весь день я спал, и, рушась от загона,
На всём ходу гася в колбасных свет,
Совсем ещё по-зимнему вагоны
К пяти заставам заметали след.

Сегодня ж ночью, тёплым ветром залит,
В трамвайных парках снег сошёл дотла.
И не напрасно лампа с жаром пялит
Глаза в окно и рвётся со стола.

Гашу её. Темь. Я не зги не вижу.
Светает в семь, а снег, как на’зло, рыж.
И любо ж, верно, крякать уткой в жиже
И подать в слякоть, под кропила крыш!

Жуёт губами грязь. Орут невежи.
По выбоинам стынет мутный квас.
Как едется в такую рань приезжей,
С самой посадки не смежавшей глаз?

Ей гололедица лепечет с дрожью,
Что время позже, чем бывает в пять.
Распутица цепляется за вожжи,
Торцы грозятся в луже искупать.

Какая рань! В часы утра такие,
Стихиям четырём открывши грудь,
Лихие игроки, фехтуя кием,
Кричат кому-нибудь: счастливый путь!

Трактирный гам ещё глушит тетерю,
Но вот, сорвав отдушин трескотню,
Порыв разгула открывает двери
Земле, воде, и ветру, и огню.

Как лешие, земля, вода и воля
Сквозь сутолоку вешалок и шуб
За голою русалкой алкоголя
Врываются, ища губами губ.

Давно ковры трясут и лампы тушат,
Не за горой заря, но и скорей

Их четвертует трескотня вертушек,
Кроит на части звон и лязг дверей.

И вот идёт подвыпивший разиня.
Кабак как в половодье унесло.
По лбу его, как по галош резине,
Проволоклось раздолий помело.

Пространство спит, влюблённое в пространство.
И город грезит, по уши в воде,
И море просьб, забывшихся и страстных,
Спросонья плещет неизвестно где.

Стоит и за сердце хватает бормот
Дворов, предместий, мокрой мостовой,
Калиток, капель… Чудный гул без формы,
Как обморок и разговор с собой.

В раскатах, затихающих к вокзалам,
Неистовствует прерванный досуг:
Нельзя без истерического смеха
Лететь, едва потребуют услуг.

«Ну и калоши. Точно с людоеда.
Так обменяться стыдно и в бреду.
Да ну их к ляду, и без них доеду,
А не найду извозчика – дойду».

В раскатах, затихающих к вокзалам,
Бушует мысль о собственной судьбе,
О сильной боли, о довольстве малым,
О синей воле, о самом себе.
               
            ________

Пока ломовики везут товары,
Остатки ночи предают суду,
Песком полощут горло тротуары,
И клубы дыма борются на льду.

Покамест оглашаются открытья
На полном съезде капель и копыт,
Пока бульвар с простительною прытью
Скамью дождём растительным кропит.

Пока берёзы, мётлы, голодранцы,
Афиши, кошки и столбы скользят
Виденьями влюблённого пространства,
Мы повесть на год отведём назад.

                2.

Трещал мороз, деревья вязли в кружке
Пунцовой стужи, пьяной, как крюшон,
Скрипучий сумрак раскупал игрушки
И плыл в ветвях, от дола отрешён.

Посеребрённых ног роскошный шорох
Пугал в полёте сизых голубей,
Волокся в дыме и висел во взорах
Воздушным цветом ёлочных цепей.

И солнца диск, едва проспавшись, сразу
Бросался к жжёнке и, круша сервиз,

Растягивался тут же возле вазы,
Нарезавшись до положенья риз.

Причин  средь этой сладкой лихорадки
Нашлось немало, чтобы к Рождеству
Любовь, с сердцами наигравшись в прятки,
Внезапно стала делом наяву.

Был день, Спекторский понял, что не столько
Прекрасна жизнь, и Ольга, и зима,
Как подо льдом открылся ключ жестокий,
Которого исток – она сама.

И чем наплыв у проруби громадней,
И чем его растерянность видней,
И чем она милей и ненаглядней,
Тем больше срок, и это дело дней.

              _______________

Посёлок дачный, срубленный в дуброве,
Блистал слюдой, переливался льдом,
И целым бором ели, свесив брови,
Брели на полузанесённый дом.

И, набредя, спохватывались: вот он,
Косою ниткой инея исшит,
Вчерашней бурей на живуху смётан,
Пустыню комнат башлыком вершит.

Валясь от гула и людьми покинут,
 Ночами бредя гулом полых вод,
Держался тем балкон, что вьюги минут,
Как позапрошлый и как прошлый год.

А там от леса влево, где-то с тылу
Шатая ночь, как воспалённый зуб,
На полустанке лампочка коптила
И жили люди, не снимая шуб.

            _____________

 Забытый дом служил как бы резервом
Кружку людей, знакомых по Москве,
И потому Бухтеевым не первым
Подумалось о нём на Рождестве.

В самом кружке немало было выжиг,
Немало присоседилось извне.
Решили Новый год встречать на лыжах,
Неся расход со всеми наравне.


            _______________

Их было много, ехавших на встречу.
Опустим планы, сборы, переезд.
О личностях не может быть и речи.
На них поставим лучше тут же крест.

Знаком ли вам сумбур таких компаний,
Благоприятный бурной тайне двух?
Кругом галдят, как бубенцы в тимпане,
От сердцевины отвлекая слух.

Счесть невозможно, сколько новогодних
Встреч ими было спрыснуто в пути.
Они нуждались в фонарях и сходнях,
Чтоб на разъезде с фонаря сойти.

              __________

Он сплыл, и колесом вдоль чащ ушастых
По шпалам стал ходить, и прогудел
Чугунный мост, и взвыл лесной участок,
И разрыдался весь лесной удел.

Ночные тени к кассе стали красться.
Простор был ослепительно волнист.
Толпой ввалились в зал второго класса
Переобуться и нанять возниц.

Не торговались – спьяна люди щедры,
Не многих отрезвляла тишина.
Пожар несло к лесам попутным ветром,
Бренчаньем сбруи, бульканьем вина.

Был снег волнист, окольный путь – извилист,
И каждый шаг готовил им сюрприз.
На розвальнях до колики резвились,
И женский смех, как снег, был серебрист.

«Не слышу. – Это тот, что за берёзой?
Но я ж не кошка, чтоб впотьмах…» Толчок,
Другой и третий, -- и конец обоза
Влетает в лес, как к рыбаку в сачок.

«Особенно же я вам благодарна
За этот такт; за то, что ни с одним…»
Ухаб, другой. – «Ну, как?» -- А мы на парных.
«А мы кульков своих не отдадим».

               ____________

На вышке дуло, и, меняя скорость,
То замирали, то неслись часы.
Из сада к окнам стаскивали хворост
Четыре световые полосы.

Внизу смеялись. Лёжа на диване,
Он под пол вниз перебирался весь,
Где праздник обгоняло одеванье.
Был третий день их пребыванья здесь.

Дверь врезалась в сугроб на пол-аршина.
Год и на воле явно иссякал.
Рядок обледенелых порошинок
Упал куском с дверного косяка.

И обступила тьма. А ну как срежусь?
Мелькнула мысль, но, зажимая рот,
Её сняла и опровергла свежесть
К самим перилам кравшихся широт.

В ту ночь ещё ребёнок годовалый
За полною неопытностью чувств,
Он содрогался. «В случае провала
Какой я новой шуткой отшучусь?»

Закрыв глаза, он ночь, как сок арбуза
Впивал, и снег, вливаясь в душу, рдел.
Роптала тьма, что год и ей в обузу.
Всё порывалось за его предел.

Спустившись вниз, он разом стал в затылок
Пыланью ламп, опилок, подолов,
Лимонов, яблок, колпаков с бутылок
И снежной пыли, ползшей из углов.

Все были в сборе, и гудящей бортью
Бил в переборки радости прилив.
Смеялись, торт чёрт знает чем испортив,
И фыркали, салат пересолив.

Рассказывать ли, как столпились, сели,
Сидят, встают, -- шумят, смеются, пьют?
За рубенсовской росписью веселья
Мы влюбимся, и тут-то нам капут:

Мы влюбимся, тогда конец работе,
И дни пойдут по гулкой мостовой
Скакать через колёсные ободья
И колотиться об земь головой.

Висит и так на волоске поэма.
Да и забыться я не вижу средств:
Мы без суда осуждены и немы,
А обнесённый будет вечно трезв.

                ______________________

За что же пьют? За четырёх хозяек,
За их глаза, за встречи в мясоед.
За то, чтобы поэтом стал прозаик
И полубогом сделался поэт.

В разгаре ужин. Вдруг, без перехода:
«Нет! Тише! Рано! Встаньте! Ваши врут!          
Без двух!.. Без возражений!.. С Новым годом!»
И гранных  дюжин громовой салют.

«О мальчик мой, и ты, как все, забудешь
И, возмужавши, назовёшь мечтой
Те дни, когда ещё ты верил в чудищ?
О, помни их, без них любовь ничто.

О, если б мне на память их оставить!
Без них мы прах, без них равны нулю.
Но я люблю, как ты, и я сама ведь
Их нынешнею ночью  утоплю.

Я дуновеньем наготы свалю их.
Всей женской подноготной растворю.
И тени детства схлынут в поцелуях.
Мы разойдёмся по календарю.

Шепчу? – Нет, нет. – С ликёром, и покрепче.
Шепчу не я, -- вишнёвки чернота.
Карениной, -- так той дорожный сцепщик
В бреду под чепчик что-то бормотал».

                _________________

Идут часы. Поставлены шарады.
Сдвигают стулья. Как прибой, клубит
Не то оркестра шум, не то оршада,
Висячей лампой к скатерти прибит.

И год не нов. Другой новей обещан.
Весь ветер кто-то чистит апельсин.
Весь вечер вьюга, не щадя затрещин,
Врывается сквозь трещины тесин.

Но юбки вьются, и поток ступеней,
Сорвавшись вниз, отпрядывает вверх.
Ядро кадрили в полном исступленьи
Разбрызгивает весь свой фейерверк,

И всё стихает. Точно топот, рухнув
За кухнею, попал в провал, в Мальстрём,
В века… -- Рассвет. Ни звука. Лампа тухнет
И ёлка иглы осыпает в крем.

    ________________

До лыж ли тут! Что сделалось с погодой?
Несутся тучи мимо деревень.
И штук пятнадцать солнечных заходов
Отметили в окно за этот день.

С утра назавтра с кровли, с можжевелин
Льёт в три ручья. Бурда бурдой. С утра
Промозглый день теплом и ветром хмелен,
Точь-в-точь как сами лыжники вчера.

По  талой каше шлёпают калошки.
У поля всё смешалось в голове.
И облака, как крашеные ложки,
Крутясь, плывут в варёной синеве.

На пятый день, при всех, Спекторский, бойко
Взглянув на Ольгу, говорит,  что спектр
Разложен новогоднею попойкой
И оттого-то пляшет барометр.

И так как шутка не  совсем понятна
И вкруг неё стихает болтовня,
То, путаясь, он лезет на попятный
И, покраснев, смолкает на два дня.

                Я дал сейчас, как и говорил, Вступление к поэме и первые 2 главы. А всего глав девять. Хочу также дать здесь отрывок последней 8-й главы.  Первая строфа мне известна давно. Причём я даже не знал (точнее – забыл), что этот отрывок – часть романа в стихах;  я думал – самостоятельное стихотворение.

Поэзия, не поступайся ширью.
Храни живую точность: точность тайн.
Не занимайся точками в пунктире
И зёрен в мере хлеба не считай.

Недоуменьем меди орудийной
Стесни дыханье и спроси чтеца:
Неужто, жив в охвате той картины,
Он верит в быль отдельного лица?

И, значит место мне укажет, где бы,
Как манекен, не трогаясь никем,
Не стыло бы в те дни немое небо
В потоках крови и шато д’икем?

Оно не льнуло ни к каким Спекторским,
Не жаждало ничьих метаморфоз,
Куда бы их по рубрикам конторским
Позднейший бард и цензор ни отнёс.

Оно росло стеклянною заставой
И с обречённых не спускало глаз
По вдохновенью, а не по уставу,
Что единицу побеждает класс.

Бывают дни: чёрно-лиловой шишкой
Над потасовкой вскочит небосвод,
И воздух тих по слишком буйной вспышке,
И сани трутся об его испод.

И в печках жгут скопившиеся письма,
И тучи хмуры и не ждут любви,
И всё б сошло за сказку, не проснись мы
И оторопи мира не прерви.

Случается: отполыхав в признаньях,
Исходит снегом время в ноябре,
И день скользит украдкой, как изгнанник,
И этот день – пробел в календаре.

И в киновари ренскового солнца
Дымится иней, как вино и хлеб,
И это дни побочного потомства
В жару и правде непрямых судеб.

Куда-то пряча эти предпочтенья,
Не знает век, на чём он спит, лентяй.
Садятся солнца, удлиняют тени,
Чем старше дни, тем больше этих тайн.

Вдруг крик какой-то девочки в чулане.
Дверь вдребезги, движенье, слёзы, звон,
И двор в дыму подавленных желаний,
В босых ступнях несущихся знамён.

И та, что в фартук зарывала, мучась,
Дремучий стыд, теперь, осатанев,
Летит в пролом открытых преимуществ
На гребне бесконечных степеней.

Дни, миги, дни, и вдруг единым сдвигом
Событье исчезает за стеной
И кажется тебе оттуда игом
И ложью в мёртвой корке ледяной.

Попутно выясняется: на свете
Ни праха нет без пятнышка родства:
Совместно с жизнью прижитые дети –
Дворы и бабы, галки и дрова.

И вот заря теряет стыд дочерний.
Разбив окно ударом каблука,
Она перелетает в руки черни
И на её руках за облака.

За ней ныряет шиворот сыновий.
Ему тут оставаться не барыш.
И небосклон уходит всем становьем
Облитых снежной сывороткой крыш.

Ты одинок. И вновь беда стучится.
Ушедшими оставлен протокол,
Что ты и жизнь – старинные вещицы,
А одинокость – это рококо.

Тогда ты в крик. Я вам не шут! Насилье!
Я жил как вы. Но отзыв предрешён:
История не в том, что мы носили,
А в том, как нас пугали нагишом. 

             В том же, 1925-м г. Борис Пастернак пишет стихотворение «К  Октябрьской  годовщине».  Посылая его 29 августа 1927 г.  в альманах «Земля и фабрика», Поэт писал С. Обрадовичу: «Не смотрите на октябрьский материал как на поэму…  Я привык видеть в Октябре химическую особенность нашего воздуха, стихию и элемент нашего исторического дня».

                1.

Редчал разговор оживлённый.
Шинель  становилась в черёд.
Растягивались в  эшелоны
Телятники маршевых рот.

Десятого чувства верхушкой
Подхватывали ковыли,
Чем этот будильник с кукушкой
Лет на сто вперёд завели.

Бессрочно и тысячевёрстно
Шли дни под бризантным  дождём.
Их вырвавшееся упорство
Не ставило нас ни во что.

Всегда-то их шумную груду
Несло неизвестно куда.
Теперь неизвестно откуда
Их двигало на города.

И были престранные ночи
И род вечеров в сентябре,
Что требовали полномочий
Обширней ещё, чем допрежь.

В их августовское убранство
Вошли  уже корпия, креп,
Досрочный призыв новобранца,
Неубранный беженцев хлеб.

Могло ли им вообразиться,
Что под боком, невдалеке,
Окликнутые, с позиций
Жилища стоят в столбняке?

Но, правда, ни в слухах нависших,
Ни в стойке их сторожевой,
Ни в низко надвинутых крышах
Не чувствовалось ничего.

                2.

Под спудом  пыльных садов,
На дне летнего дня –
Нева, и нефти пятном
Расплывшаяся солдатня.

Вечерние выпуска
Газет рвут нарасхват.
Асфальты. Названья судов.
Аптеки. Торцы. Якоря.

Заря, и под ней, в западне
Инженерного замка, подобный
Равномерно-несметной, как лес,  топотне
Удаляющейся кавалерии, -- плеск

Литейного, лентой рулетки
Раскатывающего на роликах плит
Во всё запустенье проспекта
Штиблетную бурю толпы.

Остатки чугунных оград
Местами  целеют под кипой
Событий  и прахом попыток
Уйти из киргизских степи.

Но тучей черней, аппарат
Ревёт в типографском безумьи, --
И тонут  копыта и скрипы копыт
В сыпучем самуме бумажной стопы.
.
Семь месяцев мусор и плесень, как шерсть, --
На лестницах министерств.
Одинокий как  перст, --
Таков Петроград,
Ещё с Государственной думы
Ночами и днями кочующий в  чумах
И утром по юртам бесчувственный к шуму
Гольтепы.

Он всё ещё не искупил
Провинностей скипетра и ошибок
Противного стереотипа
И сослан на взморье, топить, как Сизиф,
Утопии по затонам
И, чуть погрузив, подымать эти тонны
Картона и несть на себе в не метённый
Семь месяцев сряду пыльный тупик.

И осень подходит с обычной рутиной
Крутящихся листьев и мокрых куртин.

                3.

Густая слякоть клейковиной
Полощет улиц колею:
К виновному прилип невинный,
И день, и дождь, и даль в клею.

Ненастье настилает скаты,
Гремит железом пласт о пласт,
Свергает власти, рвёт плакаты,
Натравливает класс на класс.

Костры. Пикеты. Мгла. Поэты
Уже печатают тюки
Стихов потомкам на пакеты
И нам под кету и пайки.

Тогда, как вечная случайность,
Подкрадывается зима
Под окна прачечных и чайных
И прячет хлеб по закромам.

Коротким днём, как коркой сыра,
Играют крысы на софе
И, протащив по всей квартире,
Укатывают за буфет.

На смену спорам оборонцев –
Как север, ровный Совнарком,
Безбрежный снег, и ночь, и солнце,
С утра глядящее сморчком.

Пониклый день, серьё и быдло,
Обидных выдач  жалкий цикл,
По виду – жизнь для мотоциклов
И обданных повидлой игл.

Для галок и красногвардейцев,
Под чёрной кожи мокрый хром.
Какой ещё заре зардеться
При взгляде на такой разгром?

На самом деле ж это – небо
Намыкавшейся всласть зимы,
По всем окопам и совдепам
За хлеб восставшей и за мир.

На самом деле это где-то
Задетый ветром с моря рой
Горящих глаз Петросовета,
Вперённых в небывалый строй.

Да, это то, за что боролись.
У них в руках – метеорит.
И пусть он даже пуст, как полюс,
Спасибо им, что он открыт.

Однажды мы гостили в сфере
Преданий. Нас перевели
На четверть круга против зверя,
Мы – первая любовь земли.

                Да,   Пастернак в начале 1920-х г. г. бедствовал, не имея средств прокормить семья. Кроме того, по словам Е. В. Пастернак и Е. Б Пастернака – << к этому же времени трагически сгустилось сознание незначительности  всего написанного им   после книг «Сестра моя жизнь» и «Темы и варьяции» (1917 – 1918). Это чувство перерастало в мысль о том, что профессиональное занятие лирической поэзией не оправдано временем. Эпоха войн и революций нуждается в историке или создателе эпоса. Но, несмотря на все сомнения  Борис Пастернак много пишет – создаёт и стихи (некоторые из них я включил в эту мою композицию),и --  кроме  поэмы «Высокая болезнь» и романа в стихах «Спекторский», о которых  я  рассказывал, --наконец-то  создаёт   2 выдающиеся эпические поэмы  о событиях первой русской революции . Поговорим о них.--