Юному Юрию Никулину!

Он был как все — смешливый и упрямый,
Гонял с мальчишками по пыльным мостовым,
И каждый двор с облезлыми дверями
Казался тёплым, верным и своим.

Скрипели ставни, вечер пах махоркой,
С реки тянуло сыростью и тьмой,
А он шагал легко, чуть-чуть неловко,
Но целый мир уже носил с собой.

Под лампой жёлтой — смех и перебранки,
Футбольный мяч, разбитое окно,
И жизнь текла не строго, не по планке,
Но пела так, как не поёт давно.

И в клубах душных, где тревожно, тесно.
Где пол дрожал от вальса и шагов,
Он брал гитару бережно, как можно
Берут письмо, что ждали целый год.

И струны шли за ним, как будто птицы,
И ночь сама склонялась у дверей,
Чтоб в лица юных, шумных, яснолицых
Взглянуть печалью будущих потерь.

Он пел не громко — просто, как умеют
Те, кто пока не знает свой размах,
И звёзды за окном уже тускнеют,
Запутавшись в антеннах, проводах.

О, юный Юрий, двор, скамья, гитара,
Сирень в пыли, июньский долгий свет —
Как будто всё ещё совсем не старо,
Хотя тех улиц, может, больше нет.

И всё же в нас их тихое волненье:
Тот первый смех, и первый хмурый взгляд,
И горькое, как позднее прозренье,
Понять, что нет дороги вновь назад.

Но в этой боли — тёплая отрада:
Пока мы помним шорохи дворов,
Жива твоя мальчишеская правда,
И звон гитар, и молодость без слов.

Но в шутках, смехе, в дерзости проказа,
Уже витал тот самый, яркий блик.
Он мог заставить плакать и смеяться,
И слушать мог он всех кто рядом с ним.

Тот юный Юра, баловень дворов,
Стал мудрым клоуном с печальными глазами.
Он лекарь душ, он выше всех даров,
Он навсегда остался вместе с нами.