26 глава о Б. Пастернаке

                В 1946-м году Борис Пастернак берётся за грандиозный Труд: Он начинает работу над романом в прозе, который сейчас известен во всём мире под названием «Доктор Живаго» (было много вариантов заглавия). Причём на подступах к роману Он был уже давно. Репетицией будущего романа в прозе можно считать повесть 1918-го г. «Детство Люверс», которую в своё время высоко оценил сам Алексей  Максимович Горький.  Репетицией романа стала и автобиографическая повесть 1930 г. «Охранная грамота».
                В 1935 г. Поэт начинает писать новую, более масштабную, повесть. И от этого уже прямая дорога до романа «Доктор Живаго», ставшем делом жизни Замечательного Поэта.
                Этот роман охватывает события с 1903-го по 1929-й год и повествует о судьбе русской интеллигенции в переломные времена.
                Роман Поэт любил, как любят позднего ребёнка: готов был перечеркнуть всё, написанное ранее, но роман чтобы остался. «Это большой труд, книга огромного, векового значения, -- писал сам Борис Леонидович о романе «Доктор Живаго», -- книга… существование которой и выход в свет, где это возможно, важнее и дороже моего собственного существования.» 
                Роман «Доктор Живаго» нельзя понять и по достоинству оценить, если не знать, какова была особенность отношения Пастернака к собственным стихам и к собственной прозе. Он издавна считал, что «стихи должны уравновешиваться и идти рядом с большой прозой. Им должна сопутствовать новая, требующая  точности и всё ещё не нашедшая её мысль, собранное, не легко давшееся поведение, трудная жизнь.»  Другими словами, уже в те годы он смотрел на свою прозу не просто как на писательский долг, а как на некий совершенно необходимый  поступок, как на некое исполнение высшего духовного замысла. «Поначалу устраивались обсуждения новой прозы и даже споры, -- вспоминает Тамара Иванова. Всеволод (Иванов) упрекнул как-то Бориса Леонидовича, что после своих безупречных стилистически произведений: «Детство Люверс», «Охранная грамота» и других, он позволяет себе теперь небрежение стилем. На это Борис Леонидович возразил, что он «нарочно пишет почти как Чарская», его интересуют в данном случае не стилистические поиски, а «доходчивость», он хочет, чтобы его проза читалась «взахлёб любым человеком», «даже портнихой, даже судомойкой».  Тут, конечно, не без противоречия с действительностью, -- замечает Иванова. – Стилистика – стилистикой, но как быть со сложным философским  содержанием? Доступно ли оно «любому» читателю?..»  Увлечение Пастернака прозой было таким сильным, добавляет Иванова, что он всерьёз развивал странную теорию о необходимости издания всех его ранних стихов с построчным их прозаическим разъяснением. Скажем, слева – стихотворение, а справа – прозаическое его переложение. (Раннего Пастернака часто обвиняли в непонятности – В. К.).
                Да, Борис Пастернак старался писать как можно проще, чтобы быть понятным каждому – даже не посвящённому читателю. Но насколько прост его стиль – действительно ли он доступен каждому? Я хочу предложить вашему вниманию фрагменты  романа, чтобы вы могли судить о том, что же это за произведение (кстати – главный герой романа, Юрий Андреевич Живаго – врач и поэт – это надо подчеркнуть – важно для дальнейшего рассказа об этом герое):
                <<…мне искусство никогда не казалось предметом или стороною формы, но скорее таинственной и скрытой частью содержания. <…>
                Произведения говорят многим: темами, положениями, сюжетами, героями. Но больше всего говорят они присутствием содержащегося в них искусства. Присутствие искусства на страницах «Преступления и наказания» потрясает больше, чем преступление Раскольникова.
                Искусство первобытное, египетское, греческое, наше, это, наверное, на протяжении многих тысячелетий одно и то же, в единственном числе остающееся искусство. Это какая-то мысль, какое-то утверждение о жизни, по всеохватывающей своей широте на отдельные слова  не разложимое, и, когда крупица этой силы входит в состав какой-нибудь более сложной смеси, примесь искусства перевешивает значение всего остального и оказывается сутью, душой и основой изображённого»>>.

                << «Первые предвестия весны, оттепель. Воздух пахнет блинами и водкой, как на масленой, когда сам календарь как бы каламбурит. Сонно, маслеными глазками жмурится  солнце в лесу, сонно, ресницами игл, щурится лес, масленисто блещут в полдень лужи. Природа зевает, потягивается, переворачивается на другой бок и снова засыпает.>>.

                << Доктор застал его у входа в палатку с топором в руке. Перед палаткой высокой кучей были навалены срубленные на жерди молодые берёзки. Памфил их ещё не обтесал. Одни тут и были срублены и, рухнув всею тяжестью, остриями подломившихся сучьев воткнулись в сыроватую почву. Другие он притащил с недалёкого расстояния и наложил сверху. Вздрагивая и покачиваясь на упругих подмятых ветвях, берёзы не прилегали ни к земле, ни одна к другой. Они как бы руками отбивались от срубившего их Памфила и целым лесом живой зелени загораживали ему вход в палатку. >>.

                << Когда встали, Юрий Андреевич стал с утра заглядываться на соблазнительный стол у окна. У него так и чесались руки засесть за бумагу. Но это право он облюбовал себе на вечер, когда Лара и Катенька лягут спать. А до тех пор, чтобы привести хотя две комнаты в порядок, дела было по уши.
                В мечтах о вечерней работе он не задавался важными целями. Простая чернильная страсть, тяга к перу и письменным занятиям владела им.
                Ему хотелось помарать, построчить что-нибудь. На первых порах он удовлетворился бы припоминаньем  и записью чего-нибудь старого, незаписанного, чтобы только размять застоявшиеся от бездействия и, в перерыве дремлющие, способности. А там, надеялся он, ему и Ларе удастся задержаться тут подольше и времени будет вволю приняться за что-нибудь новое, значительное.>>.
                В только что приведённой цитате из романа Юрий Живаго показан если и не в момент вдохновения, когда из-под его пера выходят шедевры, то по крайней мере как человек искусства – творческий человек.
                И в этом смысле интересно рассуждение о главном герое романа Пастернака Дмитрия Сергеевича Лихачёва, который глубоко и разносторонне проанализировал «Доктора Живаго»:
                << Юрий Андреевич Живаго – это и есть лирический герой Пастернака, который и в прозе остаётся лириком.
                Ручательством правильности моего взгляда на роман «Доктор Живаго» как на лирическую исповедь самого Бориса Леонидовича служит то, что Живаго – поэт, как и сам Пастернак, и его стихи приложены к произведению. Это не случайно. Стихи Живаго – это стихи Пастернака. И эти стихи написаны от одного лица – у стихов один автор и один общий лирический герой.
                Стихи Юрия Живаго, о которых говорит Дмитрий Сергеевич Лихачёв – приложены к роману (даны в качестве последней 17—й части), писал Он их с 1946-го по 1953-й год. Всего их – 25, и почти все – Шедевры, многие из них можно отнести к наивысшим созданиям Пастернака – Поэта. В изданиях стихов Бориса Пастернака эти стихи печатаются под названием «Стихотворения Юрия Живаго», или просто «Стихи из романа». Позже я дам в моей композиции некоторые стихотворения из романа – те, которые мне особенно нравятся. Правда, одно из них вы, дорогие мои читатели, прочитаете очень скоро (оно тоже одно из моих любимых). Но вернёмся опять к размышлениям Дмитрия Сергеевича Лихачёва:
                << Многие страницы «Доктора Живаго», особенно те, что посвящены поэтическому творчеству, строго автобиографичны.
                С удивительной точностью передано в романе появление стихотворения, которое рождается постепенно и образы которого проходят затем через весь роман. Приведу пример.
                Юра Живаго – ещё студентом – ехал по Москве с Тоней (и дальше  Дмитрий Сергеевич Лихачёв приводит фрагмент романа: как рождались стихи Юрия Андреевича:
<< Они  проезжали по Камергерскому (кстати – Тоня – жена Юрия – В. К.). Юра обратил внимание на чёрную  протаявшую скважину в ледяном наросте  одного из окон. Сквозь эту скважину просвечивал огонь свечи, проникавший на улицу почти с сознательностью взгляда, точно пламя подсматривало  за едущими и кого-то поджидало.
                «Свеча горела на столе. Свеча горела…» -- шептал Юра про себя начало чего-то смутного, неоформившегося, что продолжение придёт само собой, без принуждения. Оно не приходило»  <…>
                Но оно пришло и действительно «само собой», -- размышляет Д. С. Лихачёв, -- когда свеча, явившаяся ему в чужом окне, «переселилась» в его собственную комнату.                                Это давно вынашиваемое  стихотворение сопровождало затем Юрия Живаго как лейтмотив.

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На озарённый потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.

И всё терялось в снежной мгле,
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

                А вот ещё один пример того, как творил главный герой романа «Доктор Живаго» -- на сей раз это –  работа над словом за письменным столом.

                << Разгонистым почерком, заботясь, чтобы внешность написанного передавала живые движения руки и не теряла лица, обездушиваясь и немея, он вспомнил и записал в постепенно улучшающихся, уклоняющихся от прежнего вида  редакциях  наиболее  определившееся и памятное, «Рождественскую звезду», «Зимнюю ночь» и довольно много других стихотворений близкого рода, впоследствии забытых, затерявшихся и потом никем не найденных.
                Потом от вещей отстоявшихся и законченных перешёл к когда-то начатым и брошенным, вошёл  в их тон и стал набрасывать их продолжение, без малейшей надежды их сейчас дописать. Потом разошёлся, увлёкся и перешёл к новому.
                После двух – трёх легко вылившихся строф и несколько его самого поразивших сравнений работа завладела им, и он испытал приближение того, что называется вдохновением. Соотношение сил, управляющих творчеством, как бы становится на голову. Первенство получает не человек и состояние его души, которому он ищет выражения, а язык, которым он хочет его выразить. Язык, родина и вместилище  красоты и смысла, сам начинает думать и говорить за человека  и весь становится музыкой, не в отношении внешне слухового звучания, но в отношении стремительности и могущества своего внутреннего течения. Тогда подобно катящейся громаде речного потока, самым движением  своим обтачивающей  камни дна и ворочающей колёса мельниц, льющаяся речь сама, силой своих законов создаёт по пути, мимоходом, размер, и рифму, и тысячи других форм и образований ещё более важных, но до сих пор не узнанных, не учтённых, не названных.
                В такие минуты Юрий Андреевич чувствовал, что главную работу совершает не он сам, но то, что выше его, что находится над ним и управляет им, а именно: состояние мировой мысли и поэзии и то, что ей предназначено в будущем, следующий по порядку шаг, который предстоит ей сделать в её историческом развитии.  И он чувствовал себя только поводом и опорной точкой, чтобы она пришла в это дввижение.
                Он избавлялся от упрёков самому себе, недовольство собою, чувство собственного ничтожества на время оставляло его. Он оглядывался, он озирался кругом.
                Он видел головы спящих Лары и Катеньки на белоснежных подушках. Чистота белья, чистота комнат, чистота их очертаний, сливаясь с чистотою  ночи, снега, звёзд и месяца в одну равнозначительную, сквозь сердце доктора пропущенную волну,  заставляла его ликовать и плакать от чувства торжествующей чистоты существования.
                «Господи! Господи! – готов был шептать он. – И всё это мне! За что мне так много? Как подпустил ты меня к себе, как дал забрести на эту бесценную твою землю, под эти твои звезды, к ногам этой безрассудной, безропотной, незадачливой, ненаглядной?»
                Было три часа ночи, когда Юрий Иванович поднял глаза от стола и бумаги. Из отрешённой сосредоточенности, в которую он ушёл с головой, он возвращался к себе, к действительности, счастливый, сильный, спокойный. >>
                В этом отрывке из романа «Доктор Живаго», который вы только что прочитали, упоминаются Лара и Катенька, -- это главная героиня романа, любимая Юрия Андреевича и её дочь.
                А теперь прочитайте очень интересные страницы о том, как Борис Пастернак читал свой роман «Доктор Живаго». Вспоминает Эмма Герштейн, крупный литературовед. Чтобы понять отрывок из воспоминаний, который я хочу сейчас предложить вашему вниманию, надо хорошо знать роман. Если вы его читали – хорошо, если нет – прочитаете, у вас это ещё впереди. Я вам настоятельно советую прочитать это, для самого Пастернака он был очень важен; да и не только для Него. Итак – Эмма Герштейн, из воспоминаний:
                << …Ранней весной Лидия Корнеевна (Чуковская – В. К.) предупредила меня, что вскоре у одной знакомой дамы соберётся небольшое общество, куда буду приглашена и я. Борис Леонидович прочтёт первые главы своего романа. Лида просила своих друзей написать потом Пастернаку о своих впечатлениях. <…>
                Публика уже собралась, человек 18 – 20, может быть больше.
                Расположились в трёх – четырёх рядах стульев. Бориса Леонидовича усадили за столик, лицом к нам. <…>
                Нежным и осторожным движением он вынул рукопись из кармана пиджака и бережно положил её на стол. Затем произнёс небольшое вступительное слово о современном распаде формы романа, которую он хотел возродить, о соотношении стихов и прозы, а затем обратился к присутствующим членам редколлегии «Нового мира», призывая их к деловому вниманию, и как-то жалобно и просяще сказал, что даже перестаёт чувствовать себя профессионалом.
                Началось чтение.
                Маленькие главки «Детства» с их заключительными абзацами он отчёркивал голосом так изящно и ритмично, что каждая пауза между ними ощущалась как наполненная пустота.
                Некоторые реплики произносил, как сдержанное сокровенное признание: « Моя дорога стала» -- так сказал железнодорожный рабочий во время всеобщей забастовки 1905 года, когда «ноги  сами знали, куда они идут»… «Выстрелы, вы тоже так думаете», -- это Лара бежит по московским улицам в исступлении отчаяния, вбирая в себя и церковное пенье, и звуки выстрелов революции. Эти главы давали ощущение полного слияние судеб людей и истории. «И не вздумай, пожалуйста,  отпираться» -- записка подруги к Ларе, прочитанная тихо, потому что это было цитированием, но усилившая впечатление достоверности из-за интонационной и лексической точности.
                Борис Леонидович снимал и надевал очки, криво садившиеся на нос, и, читая страницы о Ларе, казался страдающим пожилым отцом опозоренной дочери.
                В другой раз увлёкся, наслаждался, хохотал, когда читал фольклорные страницы сочной площадной брани во время какой-то  потасовки рабочих на железнодорожном полотне.
                Закончилось чтение главой, где Юра на могиле матери закричал: «Мама!»  Оно было выслушано в глубоком благоговейном  молчании. Объявили перерыв, после которого Борис Леонидович обещал прочитать отдельные отрывки из второй части и сообщить её план.
                Был устроен прекрасный чай, хозяева были очень гостеприимны. Многие вышли в широкий коридор, там прохаживались и беседовали, собравшись в небольшие кружки. А Борис Леонидович подходил  то к одному, то к другому, тревожно заглядывал в глаза, стараясь  угадать – каково впечатление. Нетерпеливо подошёл он к двум «новомирцам», жадно прислушиваясь к их разговору. Но снисходительно, как  взрослый ребёнку, Борис Агапов возразил: «О нет! Мы говорим о своих  будничных производственных делах».  Подошёл Борис Леонидович и ко мне, стоявшей у стены, и спросил с придыханьем: «Ну, как?»
                После перерыва он стал читать главы о Ларисе и Паше в Камергерском переулке. Эти главы были иными, чем в окончательной редакции. Там была очень остро написанная любовная сцена между Пашей и Ларой, а в аксессуарах главную роль играла свеча, стоящая на подоконнике. В это самое время Юра проезжал в санях по Камергерскому переулку и обдумывал реферат о Блоке, заказанный ему для студенческого журнала. Взгляд его задержался на горящей  свече, видной сквозь подтаявшее стекло. И когда он приехал домой, вместо реферата он стал писать стихи: «Мело, мело по всей земле, Во все пределы, Свеча горела на столе, Свеча горела», потом другие и, наконец, «Рождественскую звезду».  И было ясно, что это стихотворение о наступлении новой эры, и Блок тоже предтеча другой, новейшей эры.  И хотя в этой главе ничего сказано об этом ещё не было, но связь была очевидна, и от этого весь роман производил  впечатление высокого прозрения. (А когда впоследствии стихи были выделены в конец романа и присутствие их в прозе было рационалистически мотивировано, этот эффект, мне кажется, пропал.)
                Стихи Борис Леонидович прочёл отнюдь не по-актёрски. Произнесение каждой строки «Рождественской звезды» продолжалось одинаковое количество секунд, как бы под стук метронома, поэтому длинные многосложные строки он читал ускоряя, а короткие медленно, чем достигалась также естественность и простота интонации. Реалии описательной части производили  такое впечатление подлинности и достоверности (включая Ангела), что все мы слушали как озарённые, как будто мы сами в этот холодный апрельский вечер (форточки были открыты) присутствовали при рождении нового сознания. И когда он закончил, Евдокия Фёдоровна Никитина глубоко и блаженно вздохнула, тихо произнеся: «О Господи!» А Илья Самойлович Зильберштейн  сказал в кулуарах со свойственной ему экспрессией: «Как мне его жалко.  Он так любит свою работу».
                Стали расходиться. На дворе была холодная весенняя ночь. Я видела, как Борис Леонидович вышел из парадного в летнем плаще. Тонкий лёд хрустел под его шагами. >>.

                И снова – из воспоминаний Эммы Герштейн (начало следующей главы воспоминаний):

                << …отрывок из моего …письма к Ахматовой.
         «…вторая новость очень радостная. Это – роман Бориса Леонидовича. Под романом подразумеваю его новую прозу, а не новую любовь, которая тоже имеется (новая любовь – Герштейн имеет в виду Ольгу Ивинскую, но о ней я буду рассказывать позже; сейчас – о «Докторе Живаго» -- В. К.). Эта книга такая, что после неё всё написанное до сих пор кажется старомодным. Оказывается, все Хемингуэи существовали для того, чтобы их находки пошли в дело в новом русском романе, вновь созданном на основе старой формы. Радостно жить, когда знаешь, что рядом строится такое огромное здание. Поразительный натиск созидательной энергии.
                Это произведение стало мне дороже всего на свете…
                Через несколько дней после чтения я встретила Бориса Леонидовича на улице, возле его дома. Он сейчас же объяснил, что спешит куда-то – занять деньги, передать их, не задерживаясь, через лифтёршу жене и идти куда-то дальше. Тем не менее он велел мне сделать с ним несколько шагов, потом стоял передо мной, с седой щетинкой на подбородке, в непромокаемом плаще (а было ещё холодно), и тихо говорил: «Ведь это счастье – чувствовать, что в тебе есть такое. Ведь правда, да?» -- с надеждой ждал он от меня подтверждения и успокаивался, когда я говорила «конечно, конечно». Он стоял предо мною, как огорчённый Пан, и, казалось, жаждал утешения и понимания. И когда я ему сказала, что для меня «Сестра моя жизнь» и роман что-то единое, он по-детски обрадовался и счастливым голосом опять спросил: «Правда?» Когда я с ним попрощалась, неожиданно он быстро поцеловал меня. >>.
             
                10 стихотворений из романа «Доктор Живаго» были напечатаны в журнале «Знамя» в 1954 году (10 из 25, приложенных к роману). Довольно-таки много из них я даю в этой моей композиции – они даны каждое в своём контексте, разбросаны по композиции  -- и лишь 4 я хочу дать здесь и сейчас: 2 евангельских:  у Пастернака 7 евангельских стихотворений, и все они приписаны Юрию Живаго, из них я даю два; кроме того -- стихи «Рассвет» и «Разлука»; тематика  этих стихов – обширна, -- они – о многом.
Но стоит вам открыть роман «Доктор Живаго», прочитать его, и все 25 стихотворений предстанут перед вами во всей красе, и вы прочитаете их все! – И те, которые я не включил  в композицию вообще, и те, которые даны в разных местах этой моей работы. Итак:
               
                16.
                Разлука. 
               
С порога смотрит человек,
Не узнавая дома.
Её отъезд был как побег,
Везде следы разгрома.

Повсюду в комнатах хаос.
Он меры разоренья
Не замечает из-за слёз
И приступа мигрени.

В ушах с утра какой-то шум.
Он в памяти иль грезит?
И почему ему на ум
Всё мысль о море лезет?

Когда сквозь иней на окне
Не видно света Божья,
Безвыходность тоски вдвойне
С пустыней моря схожа.

Она была так дорога
Ему чертой любою,
Как морю близки берега
Всей линией прибоя.

Как  затопляет камыши
Волненье после шторма,
Ушли на дно его души
Её черты и формы.

В года мытарств, во времена
Немыслимого быта
Она волной судьбы со дна
Была к нему прибита.

Среди препятствий без числа,
Опасности минуя,
Волна несла её, несла
И пригнала вплотную.

И вот теперь её отъезд,
Насильственный, быть может.
Разлука их обоих съест,
Тоска с костями сгложет.

И человек глядит кругом:
Она в момент ухода
Всё выворотила вверх дном
Из ящиков комода.

Он бродит, и до темноты
Укладывает в ящик
Раскиданные лоскуты
И выкройки образчик.

И, наколовшись об шитьё
С невынутой иголкой,
Внезапно видит всю её
И плачет втихомолку.

                18.

           Рождественская звезда.

Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями тёплая дымка плыла.

Доху отряхнув от постельной трухи
И зёрнышек проса,
Смотрели с утёса
Спросонья в полночную даль пастухи.

Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.

 А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.

Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.

Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.

Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.

За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один маролослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали всё пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей , все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.

Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры…
…Всё злей и свирепей дул ветер из степи…
…Все яблоки, все золотые шары.

Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнёзда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
-- Пойдёмте со всеми, поклонимся чуду, --
Сказали они, запахнув кожухи.

От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.

Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Всё время незримо входил в их ряды.
Собаки брели,  озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.

По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.

У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
-- А кто вы такие? – спросила Мария.
-- Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
-- Всем вместе нельзя. Подождите у входа.

     Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались  погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звёзды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потёмках, немного налево
От яслей рукой отодвинул  волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.

                19.

                Рассвет.

  Ты значил всё в моей судьбе.
Потом пришла война, разруха,
И долго – долго о тебе
Ни слуху не было, ни духу.

И через много – много лет
Твой голос вновь меня встревожил.
Всю ночь читал я твой завет
И как от обморока ожил.

Мне к людям хочется, в толпу,
В их утреннее оживленье.
Я всё готов разнесть в щепу
И всех поставить на колени.

И я по лестнице бегу,
Как будто выхожу впервые
На эти улицы в снегу
И вымершие мостовые.

Везде встают, огни, уют,
Пьют чай, торопятся к трамваям.
В теченье нескольких минут
Вид города неузнаваем.

В воротах вьюга вяжет сеть
Из густо падающих хлопьев,
И, чтобы вовремя поспеть,
Все мчатся недоев – недопив.

Я чувствую за них за всех,
Как будто побывал в их шкуре,
Я таю сам, как тает снег,
Я сам, как  утро, брови хмурю.

Со мною люди без имён,
Деревья, дети, домоседы .
Я ими всеми побеждён,
И только в том моя победа.

                24.

                Магдалина.
               
                II.

У людей пред праздником уборка.
В стороне от этой толчеи
Обмываю миром из ведёрка
Я стопы пречистые твои.

Шарю и не нахожу сандалий.
Ничего не вижу из-за слёз.
На глаза мне пеленой упали
Пряди распустившихся волос.

Ноги я твои в подол упёрла,
Их слезами облила, Исус,
Ниткой бус их обмотала с горла,
В волосы зарыла, как в бурнус.

Будущее вижу так подробно,
Словно ты его остановил.
Я сейчас предсказывать способна
Вещим ясновиденьем сивилл.

Завтра упадёт завеса в храме,
Мы в кружок  собьёмся  в стороне,
И земля качнётся под ногами,
Может быть, из жалости ко мне.

Перестроятся ряды конвоя,
И начнётся всадников разъезд.
Словно в бурю смерч, над головою
Будет к небу рваться этот крест.

Брошусь на землю у ног распятья,
Обомру  и закушу уста.
Слишком многим руки для объятья
Ты раскинешь по концам креста.

Для кого на свете столько шири,
Столько муки и такая мощь?
Есть ли столько душ и жизней в мире?
Столько поселений, рек и рощ?

Но пройдут такие трое суток
И столкнут в такую пустоту,
Что за этот страшный промежуток
Я до Воскресенья дорасту.

              Как уже было сказано, стихи из романа Пастернак писал с 1946 по
1953-й год.