25 глава о Б. Пастернаке

После войны какое-то время Пастернаку казалось, что обстановка в стране начинает меняться к лучшему. Но в 1946-м году Постановление ЦК партии об идеологических ошибках ленинградских  журналов «Звезда» и «Ленинград» отмело все его иллюзии. Пастернака перестают печатать, примерно тогда же запрещают вечера авторского чтения, которые стали  подлинным триумфом Поэта. А тем временем начинаются серьёзные выпады против Пастернака в печати: Поэта обвиняют в уходе от  действительности, в том, что он якобы «с явным недоброжелательством и даже злобой отзывается о советской революции» (это слова из статьи одиознейшего А. Суркова). А Он вовсе не отзывался со злобой о советской революции (Суркову померещилось, что ли?), хотя и не прославлял её.; Он просто всегда оставался самим собой, считая, что никогда не следует «жертвовать лицом ради положения» (перефразированные слова Б. Пастернака). 

                В 1947 г. Замечательного русского Поэта впервые выдвинули кандидатом на Нобелевскую премию. После этого нападки на Него в печати усилились.
                В 1948 г. Поэт сделал попытку издать свои избранные сочинения, но потерпел неудачу: двадцатитысячный тираж «Избранного» был весь уничтожен в связи с «борьбой на идеологическом фронте», развёрнутой Ждановым по приказу Сталина. И опять Пастернак уходит в переводы, потому что надо содержать семью.
                Особенно грандиозный Труд его этих лет – перевод трагедии И. – В. Гёте «Фауст». Самое колоссальное переводческое свершение Гениального Поэта посте шекспировских трагедий. До сих пор пастернаковский перевод «Фауста» на русский язык считается лучшим и входит во многие сборники и собрания сочинений великого Гёте…
                Работу над переводами из Гёте Пастернак начал в 1919 г. Наиболее грандиозное из творений Гёте – «Фауст» -- над которым великий немецкий поэт работал с перерывами 60 лет – т. е. почти всю свою творческую жизнь (Гёте прожил 83 года).
                В 1922 г. Борис Пастернак посетил Веймар, увидел места,  где жил Гёте и это сыграло роль в его духовных поисках.
16 сентября 1922 г. он писал брату, Александру Пастернаку: «В эти полтора дня я прожил больше, чем за целый месяц своего переезда, и впервые за долгий срок, вобрав воздуха безотносительно прекрасного, абсолютно действительного, вспомнил об искусстве, о книгах, о молодости, о существовании мысли на земле и так далее. – В этом тоне и ритме , который удалось мне удержать и по возвращении в Берлин, хотелось бы мне повести свою жизнь теперь и свою работу.»
                С августа 1948 г. по февраль 1949 г. Пастернак, «залпом и галопом», как он писал, перевёл 1-ю часть «Фауста». К грандиозной  работе над «Фаустом» он, может быть, как никто другой, был подготовлен всей своей предшествавшей поэтической и переводческой деятельностью. (Непосредственно перед «Фаустом»  он подготовил двухтомник своих переводов трагедий В. Шекспира и перевёл две с половиной тысячи  стихотворных строк  Шандора Петёфи).
                Ритм работы над переводом «Фауста», сознательное привлечение духовного и поэтического опыта своих предшественников  отражены в письме О. Фрейденберг от 6 ноября 1948 г.: «Выходит, представь себе, и это естественно, потому что подготовлено всем предшествующим: многое из сильнейшего у Лермонтова, Тютчева и Блока пошло именно отсюда. Меня удивляет, как могла Брюсова и Фета (в их переводах Фауста) миновать эта преемственность. Фауст по-русски может удаваться невольно, импульсивно».
                Перевод 1-й части «Фауста» был опубликован в большом однотомнике И. – В. Гёте, выпущенном Гослитиздатом в 1950 г. Пастернак получил договор от издательства на 2-ю часть трагедии, которая должна была выйти отдельным изданием в новом переводе. Книга эта вышла в 1953 г. Вот что писал Борис Пастернак 12 июля 1953 г. Ольге Фрейденберг во время работы над корректурой: «Пошла корректура обеих частей Фауста, и  я не меньше  десятой доли этой лирической реки в 600 страниц переделал заново в совершенно других решениях, было любопытно, могу ли я ещё себе позволить  такую блажь и дерзость, как, не считаясь с часами дни и ночи, пожелать родить на свет такого Фауста, который был бы мыслим и представим, который отнимал бы у пространства место им занимаемое, как тело, а не как притязание, который был бы Фаустом – в моём собственном нынешнем суждении и ощущении». Позже (7 января 1954 г.) Поэт писал тоже Ольге Фрейденберг: «Я знаю, что много хорошего в переводе. Но как мне рассказать тебе, что этот Фауст весь был в жизни, что он переведён кровью сердца, что одновременно с работой и рядом с ней были и тюрьма, и прочее, и все эти ужасы, и вина, и верность». Речь здесь идёт о последнем, «ждановском», этапе сталинских  репрессий, под которые очень близкие Пастернаку люди попали непосредственно (Ольга Ивинская – о ней и о её связи с Пастернаком мы поговорим – в дальнейшем – В. К.) или находились под их прямой угрозой (Ольга Фрейденберг).   
                А теперь –  отрывок  из «Фауста.» Сама трагедия – огромна (около 500 страниц, 5 актов.)

                Посвящение.

Вы снова здесь, изменчивые тени,
Меня тревожившие с давних пор,
Найдётся ль наконец вам воплощенье,
Или остыл мой молодой задор?
Но вы, как дым, надвинулись, виденья,
Туманом  мне застлавши кругозор.
Ловлю дыханье ваше грудью всею
И возле вас душою молодею.

Вы воскресили прошлого картины,
Былые дни, былые вечера.
Вдали всплывает  сказкою  старинной
Любви и дружбы первая пора.
Пронизанный до самой сердцевины
Тоской тех лет и жаждою добра.
Я всех, кто жил в тот полдень лучезарный,
Опять  припоминаю благодарно.

Им не услышать следующих песен,
Кому я предыдущие читал.
Распался круг, который был так тесен
Шум первых одобрений отзвучал.
Непосвящённых  голос легковесен,
И, признаюсь, мне страшно их похвал,
А прежние ценители  и судьи
Рассеялись, кто где, среди безлюдья.

И я прикован силой небывалой
К тем образам, нахлынувшим извне,
Эоловою арфой прорыдало
Начало строф, родившихся вчерне.
Я в трепете, томленье миновало,
Я слёзы лью, и тает лёд во мне.
Насущное отходит вдаль, а давность,
Приблизившись, приобретает явность.

             Театральное вступление и комический актёр.

                Директор.

Вы оба, средь несчастий всех
Меня дарившие удачей,
Здесь, с труппою моей бродячей,
Какой мне прочите успех?
Мой зритель в большинстве неименитый,
И нам опора в жизни – большинство.
Столбы помоста врыты, доски сбиты,
И каждый ждёт от нас невесть чего.
Все подымают брови в ожиданье,
Заранее готовя дань признанья.
Я всех их знаю и зажечь берусь,
Но в первый раз объят такой тревогой.
Хотя у них не избалован вкус,
Они прочли неисчислимо  много.
Чтоб сразу показать лицом товар,
Новинку надо ввесть в репертуар.
Что может быть приятней многолюдства,
Когда к театру ломится народ
И, в ревности  дойдя до безрассудства,
Как  двери райские штурмует вход?
Нет четырёх, а ловкие проныры,
Локтями в давке пробивая путь,
Как к пекарю за хлебом, прут к касссиру
И рады шею за билет свернуть.
Волшебник и виновник их наплыва,
Поэт, сверши сегодня это диво.

                Поэт.

Не говори мне о толпе, повинной
В том, что пред ней нас оторопь берёт.
Она засасывает, как трясина,
Закручивает, как водоворот.
Нет, уведи меня на те вершины,
Куда сосредоточенность зовёт,
Туда, где божьей созданы рукою
Обитель грёз, святилище покоя.

Что те места твоей душе навеют,
Пускай не рвётся сразу на уста.
Мечту тщеславие светское рассеет,
Пятой своей растопчет суета.
Пусть мысль твоя,
Когда она созреет,
Предстанет нам  законченно чиста.
Наружный блеск рассчитан на мгновенье,
А правда переходит в поколенья.

         Комический актёр.

Довольно про потомство мне долбили.
Когда б потомству я дарил усилья,
Кто потешал бы нашу молодёжь?
В согласьи с веком быть не так уж мелко.
Восторги поколенья – не безделка,
На улице их не найдёшь.
Тот, кто к капризам публики не глух,
Относится к ней без предубежденья.
Чем шире наших слушателей круг,
Тем заразительнее впечатленье.
С талантом человеку не пропасть.
Соедините только в каждой роли
Воображенье, чувство, ум и страсть
И юмора достаточную долю.

                Директор.

А главное, гоните действий ход
Живей, за эпизодом эпизод.
Подробностей побольше в их развитье,
Чтоб завладеть вниманием зевак,
И вы их победили, вы царите,
Вы самый нужный человек, вы маг.
Чтобы хороший сбор доставить пьесе,
Ей требуется  сборный и состав.
И всякий, выбрав  что-нибудь из смеси,
Уйдёт домой, спасибо вам сказав.
Насуйте всякой всячины в кормёжку:
Немножко жизни, выдумки немножко,
Вам удаётся этот вид рагу.
Толпа и так всё превратит в окрошку,
Я дать совет вам лучший не могу.

                Поэт.

Кропанье пошлостей – большое зло.
Вы этого совсем не сознаёте.
Бездарных  проходимцев ремесло,
Как вижу я, у вас в большом почёте.

            Директор.

Меня упрёк ваш, к счастью, миновал.
В расчёте на столярный матерьял
Вы подходящий инструмент берёте.
Задумались ли вы в своей работе,
Кому предназначается ваш труд?
Одни со скуки на спектакль идут,
Другие – пообедав до отвала,
А третьи – ощущая сильный зуд
Блеснуть сужденьем, взятым из журнала.
Как шляются толпой по маскарадам
Из любопытства, на один момент,
К нам ходят дамы, щегольнуть нарядом
Без платы за ангажемент.
Собою упоённый небожитель,
Спустившись вниз на землю с облаков.
Поближе присмотритесь: кто ваш зритель?
Он равнодушен, груб и бестолков.
Он из театра бросится к рулетке
Или в объятья ветреной кокетки.
А если так, я не шутя дивлюсь:
К чему без пользы мучить бедных муз?
Валите в кучу, поверху скользя,
Что подвернётся, для разнообразья.
Избытком мысли поразить нельзя,
Так удивите недостатком связи.
Но что случилось с вами? Вы в экстазе?


                Поэт.

Ступай, другого поищи раба!
Но над поэтам власть твоя слаба,
Чтоб он свои смещенные права
Из-за тебя смешал преступно с грязью.
Чем сердце трогают его слова?
Благодаря ли только громкой фразе?
Созвучной миру строй души его –
Вот этой тайной власти существо.
Когда природа крутит жизни пряжу
И вертится времён веретено,
Ей всё равно, идёт ли нитка глаже
Или с задоринками волокно.
Кто придаёт, выравнивая прялку,
Тогда разгон и плавность колесу?
Кто вносит шум разрозненности жалкой
Аккорда благозвучность и красу?
Кто с бурею  сближает чувств смятенье?
Кто грусть роднит с закатом у реки?
Чьей волею цветущее растенье
На любящих роняет лепестки?
Кто подвиги венчает? Кто защита
Богам под сенью олимпийских рощ?
Что это? – Человеческая мощь,
В поэте выступившая открыто.

             Комический актёр.

Воспользуйтесь же ей по назначенью.
Займитесь вашим делом вдохновенья
Так, как ведут любовные дела.
Как их ведут? Случайно, спрохвала.
Дружат, вздыхают, дуются, -- минута,
Другая, и готовы путы.
Размолвка, объясненье, -- повод дан,
Вам отступленья нет, у вас роман.
Представьте нам такую точно драму.
Из гущи жизни загребайте прямо.
Не каждый сознаёт, чем он живёт.
Кто это схватит, тот нас увлечёт.
В заквашенную небылицу
Подбросьте истины крупицу,
И будет дёшев и сердит
Напиток ваш и всех прельстит.
Тогда-то цвет отборной молодёжи
Придёт смотреть на ваше откровенье
И будет черпать с благодарной дрожью,
Что подойдёт ему под настроенье.
Не сможет глаз ничей остаться сух.
Все будут слушать, затаивши дух.
И плакать и смеяться, не замедлив,
Сумеет тот, кто юн и желторот.
Кто вырос – тот угрюм и привередлив,
Кому ещё расти – тот всё поймёт.

                Поэт.

Тогда верни мне возраст дивный,
Когда всё было впереди
И вереницей беспрерывной
Теснились песни из груди.
В тумане мир лежал впервые,
И, чуду радуясь во всём,
Срывал цветы я полевые,
Повсюду росшие кругом.
Когда я нищ был и богат,
Жив правдой и неправде рад.
Верни мне дух неукрощённый,
Дни муки и блаженства дни,
Жар ненависти, пыл влюблённый,
Дни юности моей верни!

                Комический актёр.

Ах, друг мой, молодость тебе нужна,
Когда ты падаешь в бою, слабея;
Когда спасти не может седина
И вешаются девочки на шею;
Когда на состязанье беговом
Ты должен первым добежать до цели;
Когда на шумном пире молодом
Ты ночь проводишь в танцах и веселье.
Но руки в струны лиры запустить,
С которой неразлучен ты всё время,
И не утратить изложенья нить
В тобой самим свободно взятой теме,
Как раз тут в пользу зрелые лета,
А изреченье, будто старец хилый
К концу впадает в детство, -- клевета,
Но все мы дети до самой могилы.

                Директор.

Довольно болтовни салонной.
Не нам любезности плести.
Чем зря отвешивать поклоны,
Могли б мы к путному прийти.
Кто ждёт в бездействии наитий,
Прождёт их до скончанья дней.
В поэзии греметь хотите?
По-свойски расправляйтесь с ней.
Я вам сказал, что нам во благо.
Вы и варите вашу брагу.
Без разговоров за котёл!
День проморгали, день прошёл, --
Упущенного не вернёте.
Ловите на ходу, в работе
Удобный случай за хохол.
Смотрите, на немецкой сцене
Резвятся кто во что горазд.
Смотрите – бутафор вам даст
Все нужные приспособленья.
Потребуется верхний свет, --
Вы жгите, сколько вам угодно.
В стихии огненной, и водной,
И прочих недостатка нет.
В дощатом этом балагане
Вы можете, как в мирозданье,
Пройдя все ярусы подряд,
Сойти с небес сквозь землю в ад.

                И т. д. это – завязка трагедии. Основные события – впереди. Читайте «Фауста» И. В. Гёте в переводе Пастернака – читайте полностью, и вы получите огромное Удовольствие!!..   
                Рассказывая о Великом переводе Бориса Пастернака, нельзя не процитировать Николая Асеева, в юности близкий друг Пастернака, позже от него отошедший.
              «Едва ли кто-нибудь мог бы передать прелесть стиха Гёте с большей точностью, чем Пастернак, свободно и широко использующий любую форму стиха, не теряя своего голоса ни в одной ноте звучания», -- так отозвался на пастернаковский перевод «Фауста» Николай Асеев.
                Чтобы заглазно ощутить разницу между переводом Пастернака и переводами прежними (А. Фета, Н. Холодковского) надо ещё раз вернуться к впечатлениям такого чуткого и эрудированного читателя, как Николай Асеев. <<  До этих лет, -- писал Асеев в 1956 году, когда вышло первое издание пастернаковского  перевода, я при всех усилиях не мог дочитать «Фауста» до конца. Вторая часть всегда была для меня неодолимой.  Я не знал, как с ней быть. Я не умел её читать. И Гёте я ценил  главным образом по «Странническим годам Вильгельма Мейстера», которые мне казались и человечней и увлекательней «Фауста». Я взял в руки перевод Пастернака с предубеждением. И вот я читал его ночь напролёт и следующий день, отложив все занятия. Я вдруг увидел не оперного Фауста и не оперную Маргариту. Я увидел средневековый немецкий городишко, где мечется до смерти огорчённый безвыходностью науки и познания человек… Страница за страницей, ведомый заботливой и умной рукой переводчика, я пробирался по лабиринтам гётевского мозга и открывал для себя незнакомые до сих пор картины такой яркости и остроты, что пробирала дрожь нового, неизведанного познания. Я слушал раскаты такого голоса, силу и многозвучность которого я не мог себе до сих пор представить. Вставали и виденья, чудовищные в своей дикости. И это было – средневековье, последние удары которому наносил гениальный писатель, которого я знал только отчасти, выраставший у меня на глазах. >>
                Эту статью Асеева – автор назвал её «Новая
жизнь «Фауста»>> Пастернак не мог видеть: она была напечатана в 1965-м году, после его смерти. Но статья, конечно, его бы порадовала: к этому он, мне кажется, и стремился, когда начинал переводить «Фауста»., к тому, что так Замечательно сформулировал Асеев.
                Интересно, что в 1919 году (в этом же году Пастернак начал переводить Гёте) Поэт написал стихотворение «Мефистофель». А до перевода «Фауста» ещё несколько десятков лет…
                Мефистофель.

Из массы пыли за заставы
По воскресеньям высыпали,
Меж тем как, дома не застав их,
Ломились ливни в окна спален.

Велось у всех, чтоб за обедом
Хотя б на третье дождь был подан,
Меж тем как вихрь – велосипедом
Летал по комнатным комодам.

Меж тем как там до потолков их
Взлетали шёлковые шторы,
Расталкивали бестолковых
Пруды, природа и просторы.

Длиннейшим поездом линеек
Позднее стягивались к валу,
Где тень, пугавшая коней их,
Ежевечерне оживала.

В чулках как кровь, при паре бантов,
По залитой зарёй дороге,
Упав, как лямки с барабана,
Пылили дьволовы ноги.

Казалось, захлестав из низкой
Листвы струёй высокомерья,
Снесла б весь мир надменность диска
И терпит только эти перья.

Считая ехавших, как вехи,
Едва прикладываясь к шляпе,
Он шёл, откидываясь в смехе,
Шагал, приятеля облапя.
                << Пастернак отдал переводам много времени и труда, -- пишет литературовед Н . Банников. – Русская поэзия, мне кажется, потеряла на этом несколько оригинальных пастернаковских книг. Но в годы, когда поэт не встречал внимания со стороны литературной общественности, а сталкивался  с затаённой враждебностью и остракизмом, поэтический перевод был выходом  его творческих потенций и почти единственной  возможностью поддержать своё материальное положение. Не без оттенка горечи писал он в августе 1957 года грузинским друзьям, предлагавшим  ему новые переводческие работы, «что переводить мне давно пора бросить, а заниматься только своим, и что именно друзья должны были бы препятствовать этому, чтобы я занимался переводами… Переводы отняли у меня лучшие годы моей деятельности, сейчас надо навёрстывать это упущенное.» <…>
                Несмотря на скептические ноты приведённого письма, Пастернак любил труд переводчика и хранил в душе горячее чувство к тому лучшему, что он когда-то перевёл. Многое из своих переводов он помнил, уже в конце жизни, наизусть. В очерках Н. Любимова рассказывается, как на дружеской встрече друзей у Пастернака поэт по памяти читал «Гнездо ласточки» Симона Чиковани и как счастлив был  Чиковани, слушая тогда этот изумительный по мастерству перевод. Это было в начале пятидесятых годов, а несколько лет спустя, на другой званый вечер у Пастернака в Переделкине я пришёл к нему вместе с армянским поэтом Ашотом Граши.  Каково же было наше удивление, когда Пастернак в честь армянского гостя, среди шумного застолья, вдруг поднялся с места и стал читать стихотворение Ашота о глазах степного бедуина – свой, пастернаковский, перевод! Каких-либо приготовлений к такому чтению быть не могло: я привёл Ашота Граши на вечер нежданно.>>

Мои глаза, из глубины долины
Любившие к горам и к небу льнуть,
Которыми с дней юности невинной
Я девушкам невольно ранил грудь,
Мои глаза степного бедуина, --
Вы прахом станете когда-нибудь.

И вы, о руки, ни на миг единый
Усталости не знавшие ничуть,
Вздымавшие стихов моих махины,
Вам тоже, тоже смерти не минуть.
Вы канете когда-нибудь в пучину,
Вы прахом станете когда-нибудь.

О ноги, вы, проделавшие длинный,
Извилистый, тернистый, трудный путь,
Вы, вброд переходившие стремнины,
Вы обратитесь в пыль, песок и глину, --
Вы прахом станете когда-нибудь.

Не надо унывать! Долой кручину!
Не в смерти дело, в превращенье суть.
Всему меняться в мире есть причина,
Растенья осенью хотят уснуть.
Ты, плоть моя, не избежишь кончины,
Ты прахом стать должна когда-нибудь.

Но я не сгину. Я надгробье сдвину
В стремленье встать и ветви разогнуть.
Я персиком цветущим тень раскину
И буду воздух листьями тянуть.
Земля! По зову песни соловьиной
Я оживу, очнусь когда-нибудь.
                << Борис Пастернак считал художественный перевод средством «векового общения культур и народов.» Он вкладывал в свой переводческий труд всю силу своего большого и доброго сердца, всю свою глубокую человечность.  И может быть, его достижения в области перевода равновелики его достижениям в собственном поэтическом творчестве. >>.