24 глава о Б. Пастернаке

             У русских поэтов во все времена была трагическая судьба, тяжелее всего пришлось поэтам, жившим в XX веке: сколько их, расстрелянных, умерших в лагерях и тюрьмах, преследовавшихся и гонимых… Долгое время исключением из этого правила был Пастернак. – На фоне трагических судеб Гумилёва, Цветаевой, Мандельштама, Клюева, Клычкова, Заболоцкого и многих других судьба Пастернака была благополучной. – Официально признан, несмотря на отдельные выпады против него… Многое из того, что пишет, печатается (правда, с начала 1930-х г. г.  было несколько периодов «опал» Пастернака, когда его не печатали, а книги его были запрещены в библиотеках, но, повторяю, многое из того, что он писал, всё-таки печаталось)… У его поэзии – много поклонников. – Вернувшись после войны из эвакуации, Поэт появляется  перед широкой аудиторией: прошёл ряд вечеров (это первая послевоенная весна) – выступали перед публикой поэты Москвы и Ленинграда – от Москвы неизменно выступал Борис Пастернак, а от Ленинграда – Анна Ахматова. Встречаемый бурными аплодисментами, Пастернак читает свои стихи. С каким необычайным воодушевлением принимала Поэта публика, даже подсказывала Ему из рядов очередную строчку, если Он на секунду сбивался. Многие считали Пастернака счастливчиком, баловнем судьбы.  Но так было до поры до времени.  – В 1943-м году (ещё во время войны) Пастернак выпустил очередную (маленькую) книжку стихов – «На ранних поездах». Я уже приводил в этой моей композиции стихи из этой книжки. Вот ещё стихи из неё: тетраптих, написанный до поэтического молчания, о котором я уже говорил – в 1936-м г.).

                Художник.

                1.

Мне по душе строптивый норов
Артиста в силе: он отвык
От фраз, и прячется от взоров,
И собственных стыдится книг.

Но всем известен этот облик.
Он миг для пряток прозевал.
Назад не повернуть оглобли,
Хотя б и затаясь в подвал.

Судьбы под землю не заямить.
Как быть? Неясная сперва,
При жизни переходит в память
Его признавшая молва.

Но кто ж он? На какой арене
Стяжал он поздний опыт свой?
С кем протекли его боренья?
С самим собой, с самим собой.

Как поселенье на Гольфштреме,
Он создан весь земным теплом.
В его залив вкатило время
Всё, что ушло за волнолом.

Он жаждал воли и покоя,
А годы шли примерно так,
Как облака над мастерскою,
Где горбился его верстак.

                2.

Как-то в сумерки Тифлиса
Я зимой занёс стопу.
Пресловутую теплицу
Лихорадило в гриппу.

Рысью разбегались листья.
По пятам, как сенбернар,
Прыгал ветер в жёлтом плисе
Оголившихся чинар.

Постепенно всё грубело.
Север, чёрный лежебок,
Вешал ветку изабеллы
Перед входом в погребок.

Быстро таял день короткий,
Кротко шёл в щепотку снег.
От его сырой щекотки
Разбирал не к месту смех.

Я люблю их, грешным делом,
Стаи хлопьев, холод губ,
Небо в чёрном, землю в белом,
Шапки, шубы, дым из труб.

Я люблю перед бураном
Присмиревшие дворы,
Будто прятки по чуланам
Нашалившей детворы,

И летящих труб обрывки,
И снежинок канитель,
И щипцами для завивки
Их крутящую метель.

Но впервые здесь на юге
Средь порхания пурги
Я увидел в кольцах вьюги
Угли вольтовой дуги.

Ах, с какой тоской звериной,
Трепеща, как стеарин,
Озаряли мандарины
Красным воском лёд витрин!

Как на родине Миньоны
С гётевским: «Dahin!», «Dahin!»1,
Полыхали лампионы
Субтропических долин.

И тогда с коробкой шляпной,
Как модистка синема,
Настигала нас внезапно
Настоящая зима.

Нас отбрасывала в детство
Белокурая копна
В чёрном котике кокетства
И почти из полусна.

                3.

Скромный дом, но рюмка рому
И набросков чёрный грог.
И взамен камор – хоромы,
И на чердаке – чертог.

От шагов и волн капота
И расспросов – ни следа.
В зарешеченном работой
Своде воздуха – слюда.

Голос, властный, как полюдье,
Плавит всё наперечёт.
В горловой его полуде
Ложек олово течёт.

Что’ему почёт и слава,
Место в мире и молва
В миг, когда дыханьем сплава
В слово сплочены слова?

Он на это мебель стопит,
Дружбу, разум, совесть, быт.
На столе стакан не допит,
Век не дожит, свет забыт.

Слитки рифм, как воск гадальный,
Каждый миг меняют вид.
Он детей дыханье в спальной
Паром их благословит.

                4.

Он встаёт. Века. Гелаты.
Где-то факелы горят.
Кто провёл за ним в палату
Островерхих шапок ряд?

И ещё века. Другие.
Те, что после будут. Те,
В уши чьи, пока тугие,
Шепчет он в своей мечте.

-- Жизнь моя средь вас – не очерк.
Этого хоть захлебнись.
Время пощадит мой почерк
От критических скребниц.

Разве въезд в эпоху заперт?
Пусть он крепость, пусть и храм,
Въеду на коне на паперть,
Лошадь осажу к дверям.

Не гусляр и не балакирь,
Лошадь взвил я на дыбы,
Чтоб тебя, военный лагерь,
Увидать с высот судьбы.

И, едва поводья тронув,
Порываюсь наугад
В широту твоих прогонов,
Что ещё во тьме лежат.

Как гроза, в пути объемля
Жизнь и случай, смерть и страсть,
Ты пройдёшь умы и земли,
Чтоб преданьем в вечность впасть.

Твой поход изменит местность.
Под чугун твоих подков,
Размывая бессловесность,
Хлынут волны языков.

Крыши городов дорогой,
Каждой хижины крыльцо,
Каждый тополь у порога
Будут знать тебя в лицо.


                1«Туда! Туда!» (нем.)

              И ещё одно стихотворение, давшее название всей книжке (написано оно в 1941-м году, после 4-хлетнего перерыва):

                На ранних поездах.

Я под Москвою эту зиму,
Но в стужу, снег и буревал
Всегда, когда необходимо,
По делу в городе бывал.

Я выходил в такое время,
Когда на улице ни зги,
И рассыпал лесною темью
Свои скрипучие шаги.

Навстречу мне на переезде
Вставали вётлы пустыря.
Надмирно высились созвездья
В холодной яме января.

Обыкновенно у задворок
Меня старался перегнать
Почтовый или номер сорок,
А я шёл на шесть двадцать пять.

Вдруг света хитрые морщины
Сбирались щупальцами в круг.
Прожектор нёсся всей махиной
На оглушённый виадук.

В горячей духоте вагона
Я отдавался целиком
Порыву слабости врождённой
И всосанному с молоком.

Сквозь прошлого перипетии
И годы войн и нищеты
Я молча узнавал России
Неповторимые черты.

Превозмогая обожанье,
Я наблюдал, боготворя.
Здесь были бабы, слобожане,
Учащиеся, слесаря.

В них не было следов холопства,
Которые кладёт нужда,
И новости и неудобства
Они несли как господа.

Рассевшись кучей, как в повозке,
Во всём разнообразье поз,
Читали дети и подростки,
Как заведённые, взасос.

Москва встречала нас во мраке,
Переходившем в серебро,
И, покидая свет двоякий,
Мы выходили из метро.

Потомство тискалось к перилам
И обдавало на ходу
Черёмуховым свежим мылом
И пряниками на меду.

              В 1945-м г. Борис Пастернак выпустил ещё одну маленькую  книжку – «Земной простор», и в том же году сборник «Избранные стихи» (т. е. за 2 года – 3 книжки).  Больше при жизни Бориса Пастернака на родине не выпустят ни одной его книжки…