23 глава о Б. Пастернаке

В начале Великой Отечественной войны Бориса Пастернака и его семью эвакуируют в Чистополь – в этот небольшой город эвакуировали членов Союза писателей и их семейств. Стихи Пастернака о войне – ещё одна яркая страница Его творчества. В начале Великой Отечественной (в сентябре 1941-го), с мыслями о будущей Победе, Поэт писал:

                Страшная сказка.

Всё переменится вокруг.
Отстроится столица.
Детей разбуженных испуг
Вовеки не простится.

Не сможет позабыться страх,
Изборождавший  лица.
Сторицей должен будет враг
За это поплатиться.

Запомнится его обстрел.
Сполна зачтётся время,
Когда он делал, что хотел,
Как Ирод в Вифлееме.

Настанет новый, лучший век.
Исчезнут очевидцы.
Мученья маленьких калек
Не смогут позабыться.

                А стихотворению «Смерть сапёра» предшествовало вот что. В архиве Пастернака сохранился «Дневник боевых действий» штаба армии с донесением от 11 – 12 июля 1943 г.: «В дивизии п. Ромашова группа сапёров во главе с сержантом Коваленко получила задание ночью проделать проходы в проволочных заграждениях противника. От переднего края нашей обороны сапёры поползли на высоту, там были проволочные заграждения врага, а в 150 м за ними – его окопы… При этом был тяжело ранен сапёр Микеев… Стоило раненому вскрикнуть или застонать – и сапёры были бы обнаружены противником. Микеев понял это. Превозмогая острую боль, крепко сжав зубы, он ни разу не застонал…» И какая же, почти документальная точность в этом стихотворении Пастернака:

               
                Смерть сапёра.               

Мы время по часам заметили
И кверху поползли по склону.
Вот и обрыв. Мы без свидетелей
У края вражьей обороны.

Вот там она, и там, и тут она –
Везде, везде, до самой кручи.
Как паутиною опутана
Вся проволокою колючей.

Он наших мыслей не подслушивал
И не заглядывал нам в душу.
Он из конюшни вниз обрушивал
Свой бешеный огонь по Зуше.

Прожекторы, как ножки циркуля,
Лучом вонзались в коновязи.
Прямые попаданья фыркали
Фонтанами земли и грязи.

Но чем обстрел дымил багровее,
Тем равнодушнее к осколкам,
В спокойствии и хладнокровии
Работали мы тихомолком.

Со мною были люди смелые.
Я знал, что в проволочной чаще
Проходы нужные проделаю
Для битвы, завтра предстоящей.

Вдруг одного сапёра ранило.
Он отползал от вражьих линий,
Привстал, и дух от боли заняло,
И он упал в густой полыни.

Он приходил в себя урывками,
Осматривался на пригорке
И щупал место под нашивками
На почерневшей гимнастёрке.

И думал:  глупость, оцарапали,
И он отвалит от Казани,
К жене и детям вверх к Сарапулю, --
И вновь и вновь терял сознанье.

Всё в жизни может быть издержано,
Изведаны все положенья, --
Следы любви самоотверженной
Не подлежат уничтоженью.

Хоть землю грыз от боли раненный,
Но стонами не выдал братьев,
Врождённой стойкости крестьянина
И в обмороке не утратив.

Его живым успели вынести.
Час продышал он через силу.
Хотя за речкой почва глинистей,
Там вырыли ему могилу.

Когда, убитые потерею,
К нему сошлись мы на прощанье,
Заговорила артиллерия
В две тысячи своих гортаней.

В часах задвигались колёсики.
Проснулись рычаги и шкивы.
К проделанной покойным просеке
Шагнула армия прорыва.

Сраженье хлынуло в пробоину
И выкатилось на равнину,
Как входит море в край застроенный,
С разбега проломив плотину.

Пехота шла вперёд маршрутами,
Как их располагал умерший.
Поздней немногими минутами
Противник дрогнул у Завершья.

Он оставлял снарядов штабели,
Котлы дымящегося супа,
Всё, что обозные награбили,
Палатки, ящики и трупы.

Потом дорогою завещанной
Прошло с победами всё войско.
Края расширившейся трещины
У Криворожья и Пропойска.

Мы оттого теперь у Гомеля,
Что на поляне в полнолунье
Своей души не экономили
В пластунском деле накануне.

Жить и сгорать у всех в обычае,
Но жизнь тогда лишь обессмертишь,
Когда ей к свету и величию
Своею жертвой путь прочертишь.

            Декабрь 1943

         На основе реальных событий написано и стихотворение «Разведчики»: в «Дневнике боевых действий» штаба армии, сохранившемся в архиве Пастернака, подчёркнут текст: «Лейтенант Редькин, красноармейцы  Панчин и Корнилов <…> должны были разведать силы противника в укреплённой врагами деревне Петровке. Разведчики достигли деревни и по сигналу ворвались в неё. Завязался бой. Вражеские пули тяжело ранили всех трёх разведчиков. Кончились патроны в магазинах автоматов. Фашистские солдаты набросились на раненых, схватили и поволокли их на допрос в ближайшую избу. Тяжело раненный  лейтенант Редькин, улучив момент, выхватил у одного немецкого солдата автомат и, прежде чем немцы опомнились, оглушил четырёх из них. Оставшиеся немцы тут же убили отважного лейтенанта.  В дом, где немцы вели допрос, попал снаряд нашей артиллерии. Дом загорелся. Разведчики, воспользовавшись замешательством немцев, бросились к выходу. Фашисты открыли стрельбу. Пуля сразила Панчина, Корнилов, петляя по улицам, вырвался из-под обстрела. А в деревню уже входили наши наступательные цепи. Корнилов присоединился  к наступающим, несмотря на ранение, вступил в бой с врагом.»

                Разведчики.

Синело небо. Было тихо.
Трещали на лугу кузнечики.
Нагнувшись, низкою гречихой
К деревне двигались разведчики.

Их было трое, откровенно
Отчаянных до молодечества,
Избавленных от пуль и плена
Молитвами в глуби отечества.

Деревня вражеским вертепом
Царила надо всей равниною.
Луга желтели курослепом,
Ромашками и пастью львиною.

Вдали был сад, деревьев купы,
Толпились немцы белобрысые,
И под окном стояли группой
Вкруг стойки с канцелярской крысою.

Всмотрясь и головы попрятав,
Разведчики, недолго думая,
Пошли садить из автоматов,
Уверенные и угрюмые.

Деревню пересуматошить
Трудов не стоило особенных.
Взвилась подстреленная лошадь,
Мелькнули мёртвые в колдобинах.

И как взлетают арсеналы
По мановенью рук подрывника,
Огню разведки отвечала
Вся огневая мощь противника.

Огонь дал пищу для засечек
На наших пунктах за равниною.
За этой пищею разведчик
И полз сюда, в гнездо осиное.

…………………………………………….

Давно шёл бой. Он  был так долог,
Что пропадало чувство времени.
Разрывы мин из шестистволок
Забрасывали  небо теменью.

Наверно, вечер. Скоро ужин.
В окопах дома щи с бараниной.
А их короткий век отслужен:
Они контужены и ранены.

…………………………………………

Валили наземь басурмане
Зеленоглазые и карие.
Поволокли, как на аркане,
За палисадник в канцелярию.

Фуражки, морды, папиросы
И роем мухи, как к покойнику.
Вдруг первый вызванный к допросу
Шагнул к ближайшему разбойнику.

Он дал ногой в подвздошье вору
И, выхвативши автомат его,
Очистил залпами контору
От этого жулья проклятого.

Как вдруг его сразила пуля.
Их снова окружили кучею.
Два остальных рукой махнули.
Теперь их гибель неминучая.

Вверху задвигались стропила,
Как бы в ответ их маловерию,
Над домом крышу расщепило
Снарядом нашей артиллерии.

Дом загорелся. В суматохе
Метнулись к выходу два пленника,
И вот они в чертополохе
Бегут задами по гуменнику.

По ним стреляют из-за клети.
Момент – и не было товарища.
И в поле выбегает третий
И трёт глаза рукою шарящей.

Всё день ещё, и даль объята
Пожаром солнца сумасшедшего.
Но он дивится не закату,
Закату удивляться нечего.

Садится солнце в курослепе,
И вот что, вот что не безделица:
В деревню входят наши цепи,
И пыль от перебежек стелется.

Без памяти, забыв раненья,
Руками на бегу работая,
Бежит он на соединенье
С победоносною пехотою.

      Январь 1944

         Борис Леонидович Пастернак пишет не только стихи о войне. Он ещё и пишет серию очерков под общим названием «В армии». Вернее, по-видимому, была задумана серия очерков, но написано только 2: «Освобождённый город» и «Поездка в армию». Я приведу в моей композиции целиком (не сокращая) первый из этих очерков – «Освобождённый город». Это очень интересно – военная публицистика Бориса Пастернака! Итак, «Освобождённый город» (посвятил Пастернак этот очерк своему в то время близкому другу выдающемуся  писателю Константину Федину).

                Мы входили в освобождённый город. Он был взят накануне. По последней инструкции неприятель должен уничтожать за собой всё до основанья. Здесь он этого не успел, выбитый раньше ожидания . Он спешил наверстать упущенное.
                Обгоняя войска на марше, мы с широкой пыльной дороги свернули на тряский лесной просёлок. Над нами ленивыми фигурными кругами заскользили самолёты. В них десятью чёрными облачками пыхнули зенитки.
                С конца 1941 года я не видал немецкой авиации. Не было её в эти дни затишья и над армией, где мы находились. С понятным чувством встретили мы старую знакомую московских кровель.
                Остановив машины, мы отошли в кусты. Где-то впереди, очевидно за лесом, и на оставленной нами дороге началась бомбёжка.
                Немного погодя, мимо тянувшихся без конца усталых бойцов и лошадей, мелькавших на каждом шагу немецких надписей, дымившихся на ходу полковых кухонь и располагавшихся в сосновой роще замаскированных батарей, мы въехали в зажжённый с воздуха город. Мы стали его осматривать. Он пылал с нескольких концов. Как щенята из-под брюха суки, языки пламени жадно лизали и посасывали края железных крыш или неистовствовали, вырываясь наружу. Мы пошли на немецкое офицерское кладбище в середине города.
                Его хорошо описал Всеволод Иванов. Среди пыли и мусора соседних разрушений этот лес выстроенных по ранжиру чёрных орденских крестов казался голосом самой ограниченности среди бессмертного безмолвия страданья.
                Не все иностранцы знают: совсем недавно Россия была купеческой страной. Блеску наших умственных верхов завидовала Европа. Это наше дело, почему, купеческие сыновья и дети профессоров, не говоря уже о народе, мы на время по-своему распорядились нашими запасами и знаньями. Кто хочет судить Россию по густоте устоявшегося уклада, должен был это сделать до 1914 года. Теперь предмет её гордости иной.
                В спалённых ли неприятелем областях, в индустриальной ли близости Москвы, или на не тронутом войною Востоке, лицо её одинаково, несмотря на военные и географические различья. Подобно кинувшейся в лицо бледности или краске, все её черты заслонены светом её нынешнего, никому не снившегося исторического часа.  Её природой остаётся природа её переворота. По замыслу врага его война должна была быть тою раз в тысячелетье разорвавшейся эпохальной бездной, которая вместе с Европой и всем ему не угодным должна была поглотить главный предмет его ненависти – русскую революцию. Между тем как раз русская революция, то есть наша добровольная скромность и привычка к лишеньям, оказалась эпохальной бездной, поглотившей его войну.
                Мосты в городе взорваны. Случайно уцелела земляная насыпь заводской плотины, на которой мы стоим. Теперь это единственная переправа. Прямо перед нашими глазами на одной из улиц, ведущих к берегу проходят заботы и треволненья приозёрных жителей. Одни ищут фельдшера для раненых, Другие тащат куда-то столы, койки и пустые кадушки, третьи давно что-то обсуждают посреди дороги. Их не много, и их голоса беспрепятственно разносятся по пустому городу, как по недостроенному дому или брошенной на зиму усадьбе.
                Слева вдаль уходящая территория машиностроительного завода. Его взрывали трижды. Один раз – мы, эвакуировав  оборудование, и два раза, при нашем приближеньи,  -- немцы.
                Там, где прежде были турбины и откуда время от времени доносится плеск и капанье воды, разрушенные цеха заросли густым и сочным лозняком. Остальное глушат белена и пыльный, выше человека разросшийся репейник. Вавилоны погнутых ферм и лабиринты  полопавшихся пролётов, на которые, вплоть до самого дальнего, загляделось, как  прищурившееся, осеннее солнце.
                Посреди завода братская могила. Если верить надписи, в ней заботами населенья с ведома противника погребены убитые красноармейцы. Но вот к нам подходят. Разбившись по двое, по трое, мы вступаем в разговоры.
                И прежде всего мы узнаём правду о могиле посреди завода. Нам рассказывают о старом желчном скопидоме, утверждённом немцами городским головой, и о молодом типографском работнике, ко времени прихода немцев сидевшем за кражу и из тюрьмы попавшем в помощники бургомистра. Когда в начале января 1942 года, в течение нашего первого наступления, мы ненадолго вернули город и потом его оставили, 143 человека были расстреляны по распоряжению градоправителя на дворе завода. Они-то и похоронены в братской могиле. Обыкновенно же казнённых не зарывали, рассказывают нам. Их приканчивали на берегу (нам показывают это место) так,  чтобы тела падали с мыса в озеро, а зимою в прорубь.
                Мои товарищи разговаривают с женой партизана Вострухина Марьей Кузьминишной.  Долго, играя с огнём, она поддерживала связь с мужем. На неё донесли и после полицейской отсидки приказали найти и указать его след. Она  разыграла смертельно опасную комедию его притворных розысков, обойдя ближние сёла под немецким конвоем. Но теперь она действительно не знает, где её муж и жив ли он, и спрашивает Иванова и Федина, где разместится райком, чтобы об этом справиться.   
                Другая группа окружает местного железнодорожного машиниста и его семью. На вчерашнем вынужденном отходе они потеряли друг друга и лишь несколько минут назад нашли. Сцены неизвестности друг о друге и нечаянных встреч совершаются на наших глазах. Но, разумеется, это исключенья, и в трагедии семейных гибелей, пропаж и разминок – ничем не искупимы и к небу вопиют неисчислимые страданья потерявшихся детей.
                Я беседую с Риммой, славною девушкой со светлыми,  начёсанными на лоб волосами. С её лица не сходит та рассеянная и немного возбуждённая улыбка, которую ленивые военные корреспонденты, не привыкшие ни над чем задумываться, кроме гонорара, называют улыбкой радости. Между тем в этой улыбке целое историческое таинство. Это улыбка усталости, раздвигающей скулы и челюсти смертельно перемучившегося человека в момент облегченья, ни о чём не думающая и ничего не спрашивающая улыбка поколенья, связывающая нас и собеседниц почти телесным блаженством одного языка и понимания. Римма хочет в армию и спрашивает о формальностях приёма.
                Как просятся девушки в армию? В ряде случаев это одинокие, у которых близкие умерли, убиты или пропали без вести. Сердце их ищет утешенья, а руки – дела. Армия для них семья, чистый угол и кусок хлеба, главное же – источник покоя, полный желанной человеку жертвенности.
                Нас с Риммой всё время прерывают. Подходит дряхлый обыватель с палочкой, в сапогах и тройке, с бородёнкой, каких у нас уже не носят, и, что-то шамкая, трясущимися руками вынимает бумажник. Подходит насмешливого вида любопытный с такою же бородкой и сопровождает поясненьями глухое бормотанье первого. Нам показывают открытку, полученную им от племянника с его работы, из Германии. Я вижу новую немецкую почтовую марку с профилем Гитлера.  Племянник пишет, что живёт хорошо, только не дают спать клопы и мухи, и жаль, не захватил с собой деревянного изделья по мерке (гроба).
                Нас с Риммой всё время перерывают, и потому наши разговоры вертятся вокруг пустяков. Как зарабатывали при немцах, чем жили? Были ли товары в лавках? «Только советские, -- отвечает Римма, -- и то остатки вначале, а больше ничего.» На бывшем дизельном заводе изготовляли сковороды, а при заводской конторе, обращённой в покойницкую, гробы для офицерского кладбища. Главною работой было рытьё окопов, возка леса, настилка накатов в блиндажах и боковая маскировка дорог.  За дневную выработку давали 250 г. хлеба и горсточку пшена. Всех держали в страхе, унижали слабых, в особенности же издевались над собственными штрафными. Римма торопливо рассказывает об этом и вдруг обрывает. Мимо проходят несколько человек, в их числе незнакомый майор. «Его надо остановить, -- говорит Римма, -- этот военный знает, где муж Вострухиной, а ей это неизвестно, они незнакомы.» «Так остановите», -- говорю я.» Я робею», -- отвечает Римма. Я окликаю майора. Римма подбегает к нему. Вскоре оба подзывают Вострухину.  Она возвращается, сияющая, к Федину и Иванову. «Муж жив, -- говорит она. – Получил два ордена.»
                Всё время из горящего дома на озёрной набережной доносятся звуки «Чижика». Говорят, там бренчит на пианино мальчик, оставшийся без отца и матери. Его здесь знают. Тут же я слышу, как наши военные сговариваются взять его с собою. Близится вечер.  Мы решаем ехать к себе на стоянку, попутно объехав город. Римма садится к нам в машину, в качестве путеводительницы. Пожар разгорается.  Высшее педагогическое училище в городе объято морем пламени. Мы подъезжаем  к зданию другой школы. Ввиду гигиенических преимуществ оно было занято немцами под баню, при которой имелись пивная и колбасная. Вот где вволю разгулялось художественное воображение нашего меченосца.
                По стенному фризу, подобно порхающим амурам, пущены круглорожие  малые с ножами, верхом на свиньях. Под ними соответствующая самодеятельность в лёгких двустишьях. Как гармонирует эта идиллия с заглядывающим  из-за двери кровавым заревом и осторожно спускающейся на минированную  землю ночью!
                Мы подъезжаем к вытянувшемуся в длину тесовому домику с двумя крылечками и садом, где мы стоим. Я прошу, чтобы Римму угостили обедом в офицерской столовой, но мою просьбу исполняют только вполовину, потому что кухня только что подошла и ничего не готово. Мы с ней прощаемся и, стараясь не стучать сапогами, поодиночке проходим на нашу походную квартиру.
                Её нынешние хозяева, приятели прежних, подчинившихся  распоряженью о выезде, ходят по неубранным комнатам, загромождённым сдвинутой в беспорядке мебелью, копают днём картошку и рубят капусту и продолжают принимать знакомых, которые сбежали с полпути от неприятеля или возвращаются  из лесных укрытий со страшными рассказами об утренней бомбёжке на большой дороге.
                Почти впотьмах мы отправляемся ужинать в столовую Военного совета. У входа, между берёзовыми балясинами цветника , излюбленной ограды немцев, две дамы в серых боа и шляпках, как на работах Серова, спрашивают, где состоится торжественный митинг по случаю освобожденья города, о котором мы ещё не слыхали.
 1943

                В августе 1943-го года Борис Пастернак  выезжал  на фронт в составе бригады, готовившей  книгу  о битве за Орёл, город, связанный с именами Жуковского, Дельвига, Толстого, Тургенева, Фета, Лескова и Бунина. Эту свою поездку Пастернак описал в очерке «Поездка в армию». Начинает Он его так:
         
               
                «С недавнего времени нами всё больше завладевают ход и логика нашей чудесной победы. С каждым днём всё яснее её всеобъединяющая  красота и сила.
                Победил весь народ сверху донизу, от маршала Сталина до рядовых тружеников и простых бойцов (на войне это – главные герои), --победил весь народ, всеми своими слоями, и радостями, и горестями, и мечтами, и мыслями. Победило разнообразье.
                Победили все и в эти самые дни, на наших глазах, открывают новую, высшую эру нашего исторического существования. 
                Дух широты и всеобщности начинает проникать деятельность всех. Его действие сказывается и на наших скромных занятиях.»
                Что интересно – Борис Пастернак пишет о победе в сентябре 1943-го года – до полной Победы нашего народа в этой страшной войне остаётся ещё около 2-х лет.
                А вот стихотворение «Победитель» (написано в январе 1944 года):

Вы помните ещё  ту сухость в горле,
Когда, бряцая голой силой зла,
Навстречу нам горланили и пёрли
И осень шагом испытаний шла?

Но правота была такой оградой,
Которой испытал любой доспех.
Всё воплотила участь Ленинграда.
Стеной стоял он на глазах у всех.

И вот пришло заветное мгновенье:
Он разорвал заветное кольцо.
И целый мир, столпившись в отдаленьи,
В восторге смотрит на его лицо.

Как он велик! Какой бессмертный жребий!
Как входит в цепь легенд его звено!
Всё, что возможно на земле и в небе,
Им вынесено и совершено.

            В этом стихотворении речь идёт не о победе в Великой Отечественной войне, а о прорыве блокады Ленинграда; победитель – Ленинград, Поэт прославляет его Подвиг.
                А это стихотворение написано весной 1944 года – примерно за год до Победы:

Всё нынешней весной особое.
Живее воробьёв шумиха.
Я даже выразить не пробую,
Как на душе светло и тихо.

Иначе думается, пишется,
И громкою октавой в хоре
Земной могучий голос слышится
Освобождённых территорий.

Весеннее дыханье родины
Смывает след зимы с пространства
И чёрные от слёз обводины
С заплаканных очей славянства.

Везде трава готова вылезти,
И улицы старинной Праги
Молчат, одна другой извилистей,
Но заиграют, как овраги.

Сказанья Чехии, Моравии
И Сербии с весенней негой,
Сорвавши пелену бесправия,
Цветами выйдут из-под снега.

Всё дымкой сказочной подёрнется,
Подобно завиткам по стенам
В боярской золочёной горнице
И на Василии Блаженном.

Мечтателю и полуночнику
Москва милей всего на свете.
Он дома, у первоисточника
Всего, чем будет цвесть столетье.

                Во время Великой Отечественной войны Пастернак продолжает переводить. Переводит  Гёте, Шелли,  Китса, Верлена, Петёфи. Вот 3 перевода – по одному из английского гения Шелли, французского гения  Верлена и венгерского гения  Петёфи.

                Перси Биши Шелли.

                Ода западному ветру.

О буйный ветер запада осенний!
Перед тобой толпой бегут листы,
Как перед чародеем привиденья,

То бурей желизны и красноты,
То пёстрым вихрем всех оттенков гнили;
Ты голых пашен чёрные пласты

Засыпал семенами в изобилье.
Весной трубы пронзительный раскат
Разбудит их, как мертвецов в могиле,

И тёплый ветер, твой весенний брат,
Взовёт их к жизни дудочкой пастушьей
И новою листвой оденет сад.

О дух морей, носящийся над сушей!
Творец и разрушитель, слушай, слушай!

Ты гонишь тучи, как круговорот
Листвы, не тонущей на водной глади,
Которую ветвистый небосвод

С себя роняет, как при листопаде.
То духи молний, и дожди, и гром.
Ты ставишь им, как пляшущей менаде,

Распущенные волосы торчком
И треплешь пряди бури. Непогода –
Как бы отходный гробовой псалом

Над прахом отбывающего года.
Ты высишь мрак, нависший невдали,
Как камень  громоздящегося свода

Над чёрной усыпальницей земли.
Там дождь, и снег, и град. Внемли, внемли!

Ты в Средиземном море будишь хляби
Под Байями, где меж прибрежных скал
Спит глубина, укачанная рябью,

И отражённый остров задремал,
Топя столбы причалов, и ступени,
И тёмные сады на дне зеркал.

И, одуряя запахом цветений,
Пучина расступается до дна,
Когда ты в море входишь по колени.

Вся внутренность его тогда видна,
И водорослей и медуз тщедушье
От страха покрывает седина,

Когда над их сосудистою тушей
Твой голос раздаётся. Слушай, слушай!

Будь я листом, ты шелестел бы мной.
Будь тучей я, ты б нёс меня с собою.
Будь я волной, я б рос пред крутизной

Стеною разъярённого прибоя.
О нет, когда б, по-прежнему дитя,
Я уносился в небо голубое

И с тучами гонялся не шутя,
Тогда б, участник твоего веселья,
Я сам, мольбой тебя не тяготя,

Отсюда улетел на самом деле.
Но я сражён. Как тучу и волну
Или листок, сними с песчаной мели

Того, кто тоже рвётся в вышину
И горд, как ты, но пойман и в плену.

Дай стать мне лирой, как осенний лес,
И в честь твою  ронять свой лист спросонья.
Устрой, чтоб постепенно я исчез

Обрывками разрозненных гармоний.
Суровый дух, позволь мне стать тобой!
Стань мною иль ещё неугомонней!

Развей кругом притворный мой покой
И временную мыслей мертвечину.
Вздуй, как заклятьем, этою строкой

Золу из непогасшего камина.
Дай до людей мне слово донести,
Как ты заносишь семена в долину.

И сам раскатом трубным возвести:
Пришла Зима, зато Весна в пути! 
         
                П. М. Верлен.

                Искусство поэзии.

За музыкою только дело.
Итак, не размеряй пути.
Почти бесплотность предпочти
Всему, что слишком плоть и тело.

Не церемонься с языком
И торной не ходи дорожкой.
Всех лучше песни, где немножко
И точность точно под хмельком.

Так смотрят из-за покрывала,
Так зыблет полдни южный зной.
Так осень небосвод ночной
Вызвезжживает как попало.

Всего милее полутон.
Не полный тон, но лишь полтона.
Лишь он венчает  по закону
Мечту с мечтою, альт, басон.

Нет ничего острот коварней
И смеха ради шутовства:
Слезами плачет синева
От чесноку такой поварни.

Хребет риторике сверни.
О, если б в бунте против правил
Ты рифмам совести прибавил!
Не ты, -- куда зайдут они?

Кто смерит вред от их подрыва?
Какой глухой или дикарь
Всучит нам побрякушек ларь
И весь их пустозвон фальшивый?

Так музыки же вновь и вновь!
Пускай в твоём стихе с разгону
Блеснут в дали преображённой
Другое небо и любовь.

Пускай он выболтает сдуру
Всё, что впотьмах, чудотворя,
Наворожит ему заря…
Всё прочее – литература.

             Ш. Петёфи.

               Моя любовь.

Моя любовь не соловьиный скит,
Где с пеньем пробуждаются от сна,
Пока земля наполовину спит,
От поцелуев солнечных красна.

Моя любовь не тихий пруд лесной,
Где плещут отраженья лебедей
И, выгибая шеи пред луной,
Проходят вплавь, раскланиваясь с ней.

Моя любовь не сладость старшинства
В укромном доме средь густых ракит,
Где безмятежность, дому голова,
По-матерински радость – дочь растит.

Моя любовь – дремучий тёмный лес,
Где проходимцем ревность залегла
И безнадёжность, как головорез,
С кинжалом караулит у ствола.

           После войны Пастернака наградили медалью "За доблестны труд в Великой Отечественной войне 1941 -- 1945 г. г."