22 глава о Б. Пастернаке

                Не только друзьям и знакомым помогал Борис Леонидович. «Человек необыкновенной чуткости, доброты, внимания, он всех пленял своим отношением к людям, желанием помочь в беде, принести им радость. <…> …стоило Борису Леонидовичу  выйти на улицу, к нему подходили чужие люди, просили денег, зная его доброту, и он никогда им не отказывал.» (из воспоминаний   А. Грегор – Анастасьевой). Часто получал он письма из лагерей от людей, совершенно незнакомых ему, отвечал и на эти письма. Кроме того, посылал незнакомым людям  продовольственные посылки, книги, стихи. Его души хватало на всех!

Душа моя, печальница
О всех в кругу моём,
Ты стала усыпальницей
Замученных живьём.   

Тела их бальзамируя,
Им посвящая стих,
Рыдающею лирою
Оплакивая их.

Ты в наше время шкурное
За совесть и за страх
Стоишь могильной урною,
Покоящей их прах.

Их муки совокупные
Тебя склонили ниц.
Ты пахнешь пылью трупною
Мертвецких и гробниц.

Душа моя, скудельница,
Всё, виденное здесь,
Перемолов, как мельница,
Ты превратилась в смесь.

И дальше перемалывай
Всё, бывшее со мной,
Как сорок лет без малого,
В погостный перегной.

                Стихотворение, написанное в последний период жизни и творчества Бориса Леонидовича Пастернака, когда он писал очень много… Но были в его жизни и периоды поэтического молчания.
                Сейчас на нашем календаре снова 1930-е г. г.
                После выхода в 1932 г. в свет сборника «Второе рождение» Пастернак несколько лет (до 1935-го) вообще не пишет стихи.  В 1936-м Он написал стихотворение «Безвременно умершему» -- памяти одного поэта, покончившего с собой. Если я не ошибаюсь, памяти Николая Дементьева, добровольно ушедшего из жизни в 28 лет.

Немые индивиды,
И небо, как в степи.
Не кайся, не завидуй, --
Покойся с миром, спи.

Как прусской пушке Берте
Не по зубам Париж,
Ты не узнаешь смерти,
Хоть через час сгоришь.

Эпохи революций
Возобновляют жизнь
Народа, где стрясутся,
В громах других отчизн.

Страницы века громче
Отдельных правд и кривд.
Мы этой книги кормчей
Живой курсивный шрифт.

Затем-то мы и тянем,
Что до скончанья дней
Идём вторым изданьем,
Душой и телом в ней.

Но тут нас не оставят.
Лет через пятьдесят,
Как ветка пустит паветвь,
Найдут и воскресят.

Побег не обезлиствел,
Зарубка зарастёт.
Так вот – в самоубийстве ль
Спасенье и исход?


Деревьев первый иней
Убористым сучьём
Вчерне твоей кончине
Достойно посвящён.

Кривые ветви ольшин –
Как реквием в стихах.
И это всё; и больше
Не скажешь впопыхах.

Теперь темнеет рано,
Но конный небосвод
С пяти несёт охрану
Окраин, рощ и вод.

Из комнаты с венками
Вечерний виден двор
И выезд звёзд верхами
В сторожевой дозор.

Прощай. Нас всех рассудит
Невинность новичка.
Покойся. Спи. Да будет
Земля тебе легка.

                В том же, 1936-м году Анна Ахматова написала стихотворение, в котором создала великолепный поэтический портрет Бориса Пастернака, её гениального современника. Гений написал о Гении:

 Он, сам себя сравнивший с конским глазом,
Косится, смотрит, видит, узнаёт,
И вот уже расплавленным алмазом
Сияют лужи, изнывает лёд.

В лиловой мгле покоятся задворки,
Платформы, брёвна, листья, облака.
Свист паровоза, хруст арбузной корки,
В душистой лайке робкая рука.

Звенит, гремит, скрежещет, бьёт прибоем
И вдруг притихнет, -- это значит, он
Пугливо пробирается по хвоям,
Чтоб не спугнуть пространства чуткий сон.

И это значит, он считает зёрна
В пустых колосьях, это значит, он
К плите дарьяльской, проклятой и чёрной,
Опять пришёл с каких-то похорон.

И снова жжёт московская истома,
Звенит вдали смертельный бубенец…
Кто заблудился в двух шагах от дома,
Где снег по пояс и всему конец?

За то, что дым сравнил с Лаокооном,
Кладбищенский воспел чертополох,
За то, что мир наполнил новым звоном
В пространстве новом отражённых строф, --

Он награждён каким-то вечным детством,
Той щедростью и зоркостью светил,
И вся земля была его наследством,
А он её со всеми разделил.

        19 января 1936

За 7 лет до ахматовского стихотворения о Пастернаке Борис Пастернак написал стихотворение, посвящённое Анне Ахматовой (т. е. Ахматова ответила ему тем же): великолепный портрет Поэта Анны Ахматовой создал Пастернак в 1929-м году:

Мне кажется, я подберу слова,
Похожие на вашу первозданность.
А ошибусь, -- мне это трын-трава,
Я всё равно с ошибкой не растанусь.

Я слышу мокрых кровель говорок,
Торцовых плит заглохшие эклоги.
Какой-то город, явный с первых строк,
Растёт и отдаётся в каждом слоге.

Кругом весна, но за город нельзя.
Ещё строга заказчица скупая.
Глаза шитьём за лампою слезя,
Горит заря, спины не разгибая.

Вдыхая дали ладожскую гладь,
Спешит к воде, смиряя сил упадок.
С таких гулянок ничего не взять.
Каналы пахнут затхлостью укладок.

По ним ныряет, как пустой орех,
Горячий ветер и колышет веки
Ветвей, и звёзд, и фонарей, и вех,
И с моста вдаль глядящей белошвейки.

Бывает глаз по-разному остёр,
По-разному бывает образ точен.
Но самой страшной крепости раствор –
Ночная даль под взглядом белой ночи.

Таким я вижу облик ваш и взгляд.
Он мне внушён не тем столбом из соли,
Которым вы пять лет тому назад
Испуг оглядки к рифме прикололи.

Но, исходив от ваших первых книг,
Где крепли прозы пристальной крупицы,
Он и во всех, как искры проводник,
Событья былью заставляет биться. 

                Вернёмся в 1936-й год.
   

                После 1936-го г. поэт опять замолчал, и продлится этот период до 1940 г.
                В 1936-м   году, в Переделкине (под Москвой) был выстроен писательский дачный посёлок. С лета 36-го Пастернак подолгу живёт и работает на своей переделкинской  даче (сначала  только летом, а потом и зимой). «Борис Леонидович очень любил земляные работы, -- вспоминает Тамара Иванова. – Он вообще уважал физический труд и для самого себя всегда считал его обязательным. На его дачном участке было знаменитое картофельное поле, которое он регулярно сам обрабатывал. Ритм его жизни был примерно таков:  утром работа умственная, творческая.  Перед обедом работа на картофельном поле. Потом душ (в саду под открытым небом в специально сделанной для этого фанерной загородке), обед, и опять работа кабинетная. Перед поздним ужином непременная прогулка…»
                Там, в Подмосковье, Борис Пастернак снова начал писать стихи, -- Он  пишет постоянно и с Огромным Удовольствием. В начале 1940-х г. г. создаёт цикл из 11 стихотворений, который назвал «Переделкино». Природа Переделкина… Как Он восторгался ею! Он поселил её в своих стихах – и вошедших в этот цикл, и написанных позже. Пастернак входил в Природу торжественно и благоговейно, как в Храм. «Природа всю жизнь была его единственной полноправной Музой, его тайной собеседницей, его Женой и Вдовой, -- писала Анна Ахматова о Пастернаке. – Он остался ей верен до конца, и она по-царски награждала его.»

           Борис Пастернак. Из цикла «Переделкино».

               
               
                Сосны.

В траве, меж диких бальзаминов,
Ромашек и лесных купав,
Лежим мы, руки запрокинув
И  к небу головы задрав.

Трава на просеке сосновой
Непроходима и густа.
Мы переглянемся – и снова
Меняем позы и места.

И вот, бессмертные на время,
Мы к лику сосен причтены
И от болей и эпидемий
И смерти освобождены.

С намеренным однообразьем,
Как мазь, густая синева
Ложится зайчиками наземь
И пачкает нам рукава.

Мы делим отдых краснолесья,
Под копошенье мураша
Сосновою снотворной смесью
Лимона с ладаном дыша.

И так неистовы на синем
Разбеги огненных стволов,
И мы так долго рук не вынем
Из-под заломленных голов,

И столько широты во взоре,
И так покорно всё извне,
Что где-то за стволами море
Мерещится всё время мне.

Там волны выше этих веток,
И, сваливаясь с валуна,
Обрушивают град креветок
Со взбаламученного дна.

А вечерами за буксиром
На пробках тянется заря
И отливает рыбьим жиром
И мглистой дымкой янтаря.

Смеркается, и постепенно
Луна хоронит все следы
Под белой магиею пены
И чёрной магией воды.

А волны всё шумней и выше,
И публика на поплавке
Толпится у столба с афишей,
Не различимой вдалеке.

                1941

                М. Анастасьева вспоминает   первое переделкинское лето 1936-го г.
                << Помню, как-то во второй половине дня после   обильного тёплого дождя мы вышли гулять. В конце участка была волейбольная площадка,  и участок заканчивался ещё недостроенным, условным забором, а за забором  небольшой лес. <…> Вдруг из-за забора, из леса появился Борис Леонидович. Он весь сиял и торжественно нёс перед собой в вытянутой руке одну-единственную благоухающую лесную фиалку. Он медленно подошёл к нам, детям, и своим низким певучим баритоном как бы «промычал»: «Вы  посмотрите, какое чудо!» -- и ещё какие-то восторженные слова. Мы сразу бросили свои земные дела и попали в круг его поэтического обаяния. Я невольно протянула руку, чтобы взять этот цветок и понюхать. Но не тут-то было, Борис Леонидович с ужасом отдёрнул свою руку, боясь моего «земного» прикосновения к этому «чуду природы».  «Нет, нет, нет!» И торжественно унёс её к себе, в светёлку. Не знаю, написал ли он стихи, вдохновлённый этим чудом?!
 

            Из цикла «Переделкино».

                Летний день.   

У нас весною до зари
Костры на огороде, --
Языческие алтари
На пире плодородья.

Перегорает целина
И парит спозаранку,
И вся земля раскалена,
Как жаркая лежанка.

Я за работой земляной
С себя рубашку скину,
И в спину мне ударит зной
И обожжёт, как глину.

Я стану, где сильней припёк,
И там, глаза зажмуря,
Покроюсь с головы до ног
Горшечною глазурью.

А ночь войдёт в мой мезонин
И, высунувшись в сени,
Меня наполнит, как кувшин,
Водою и сиренью.

Она отмоет верхний слой
С похолодевших стенок
И даст какой-нибудь одной
Из здешних уроженок.

И распустившийся побег
Потянется к свободе,
Устраиваясь на ночлег
На крашеном комоде.

         1944

       К, И. Чуковский – о Б. Л. Пастернаке:
          «Взволнованно, как большие события своей собственной
жизни, переживал он всё, что творится в природе, -- все её оттепели, закаты, снега, дожди --  и радовался им бесконечно.»
           Из цикла «Переделкино»:
 
                Иней.

Глухая пора листопада.
Последних гусей косяки.
Расстраиваться не надо:
У страха глаза велики.

Пусть ветер, рябину занянчив,
Пугает её перед сном.
Порядок творенья обманчив,
Как сказка с хорошим концом.

Ты завтра очнёшься от спячки
И, выйдя на зимнюю гладь,
Опять за углом водокачки
Как вкопанный будешь стоять.

Опять эти белые мухи,
И крыши, и святочный дед,
И трубы, и лес лопоухий
Шутом маскарадным одет.

Всё обледенело с размаху
В папахе до самых бровей
И крадущейся россомахой
Подсматривает с ветвей.

Ты дальше идёшь с недоверьем.
Тропинка ныряет в овраг.
Здесь инея сводчатый терем,
Решётчатый тёс на дверях.

За снежной густой занавеской
Какой-то сторожки стена,
Дорога, и край перелеска,
И новая чаща видна.

Торжественное затишье,
Оправленное в резьбу,
Похоже на четверостишье
О спящей царевне в гробу.

И белому мёртвому царству,
Бросавшему мысленно в дрожь,
Я тихо шепчу: «Благодарствуй,
Ты больше, чем просят, даёшь».

              1941 

            Более поздние стихи Бориса Леонидовича Пастернака о природе – стихи последнего периода – прозвучат позже, близко к концу моей композиции.