20 глава о Б. Пастернаке

                Но давайте вернёмся к прерванному. До рассказа об отношениях Пастернака и Тихонова я говорил о том, как Бориса Пастернака ценили и высоко ставили как Поэта в середине 1930-х г. г. – причём и у нас, и за рубежом.   Но в феврале
           (без промежутка)

1937 г., на IV Пленуме Союза Писателей СССР, когда общественная атмосфера в нашей стране изменилась, тон выступлений о Пастернаке здесь, в СССР, стал иным: одного из лучших поэтов эпохи обвиняли в намеренном проведении чуждых и враждебных идей под видом тонкости и сложности образов. Пастернака на Пленуме не было. Он приехал на последнее заседание и  в своём выступлении сказал, что никогда не думал противопоставлять себя обществу и народу и не понимает, в чём его обвиняют.
                Но, несмотря на выпады против Пастернака на Пленуме, авторитет Его как выдающегося советского писателя, был по-прежнему очень высок. –
                Летом 1937 г. среди писателей собирали подписи под требованием расстрела Тухачевского и Якира. Пришли и к Пастернаку. Но Пастернак был непреклонен: Он категорически отказался поставить свою подпись. «Мне никто не давал права решать вопросы жизни и смерти», -- сказал Борис Леонидович, обычно мягкий, деликатный – Он здесь был твёрд. Однако его подпись появилась под письмом писательской общественности вместе с другими подписями. Поэт бросился  в Союз писателей, требовал немедленного опровержения. Его, конечно же, не последовало, но к Пастернаку перестали обращаться с подобными просьбами.
                «В эти годы мог быть арестован каждый. Мы тасовались, как колода карт», -- скажет Борис Леонидович позже. Горе, которое он видел вокруг, вызывало у него не просто боль и сострадание, но и готовность помочь тем, кто попал в беду. –
                В 1934 г. за антисталинское стихотворение был арестован и отправлен в глухую дыру Чердынь Осип Мандельштам. В Чердыни он, скорей всего, не выжил бы. И тут начинает действовать Борис Леонидович Пастернак, хоть Он и не был с Мандельштамом в дружеских отношениях. Тем не менее Пастернак пытается помочь ссыльному поэту: обращается к заступничеству Николая Бухарина, влиятельного в то время государственного и партийного деятеля; ходит в прокуратуру с целью облегчить участь Мандельштама, посылает ему деньги;    а когда Пастернаку позвонил сам Сталин, Борис Леонидович, конечно, растерялся, но всё-таки высказался в защиту собрата – как и Пастернак, большого русского Поэта. Ахматова считала, что Пастернак во время этого разговора, -- вёл себя на «твёрдую четвёрку». И в результате ссылку в Чердынь Мандельшаму заменили куда более лёгкой ссылкой в Воронеж. «Изолировать, но сохранить», -- был приказ Сталина.
                В 1935 г. Борис Пастернак написал письмо Сталину, прося за арестованных мужа и сына Ахматовых. До массовых репрессий оставалось ещё 2 – 3 года, и в это время заступничество такого Поэта, как Пастернак, имело значение, и вскоре обоих освободили.
                В течение многих лет Борис Леонидович помогал вдове своего близкого друга, грузинского поэта Тициана Табидзе, арестованного  и погибшего в 1937 г. «В тяжёлые годы, вплоть до реабилитации Тициана, -- вспоминала впоследствии вдова погибшего поэта Нина Табидзе, -- Борис Леонидович поддерживал нас морально и материально… Он был лучше и добрее родного брата. Я думаю, мало было в то время таких братьев и сестёр, которые бы без страха и с такой любовью заботились о близких. Возвращаясь домой со службы, я почти каждую неделю с радостью находила лежавшее на столе письмо от него. Словно солнце заглядывало в мою комнату. Он писал письма размашисто, и мне казалось, что на листках легла тень крыльев ласточки, и для меня, усталой, разбитой, всё освещалось солнцем его заботы и ласки. Он знал это и старался письмом подбодрить меня, поддержать мои силы.»
                «Нина, Нина, вот что мне надо от Вас, -- писал Борис Пастернак Нине Табидзе в Тбилиси. – Чтобы во всех обстоятельствах, какие бы ни послало нам небо, Вы знали и помнили, что весь я и вся моя жизнь и разуменье принадлежат Вам и Ните (Нита – дочь Нины и Тициана – В. К.), и ими располагали…»
                Пастернак и Грузия, грузинские поэты – это очень  интересная страница жизни и творчества Бориса Леонидовича Пастернака. Вспоминает Нина Табидзе:
                << Летом 1931 года Паоло (Паоло Яшвили -- грузинский поэт, наряду с Тицианом Табидзе  – близкий друг Пастернака – В. К.) ненадолго уехал в Москву. Без него и солнце не так светило, и улицы казались пустынны, им не хватало его темперамента, его горящих глаз. Паоло присылал восторженные письма, рассказывал о своих встречах с московскими писателями. Мы ждали   его с нетерпением, и наконец он приехал! Мы с Тицианом, Колау Надирадзе и Валерианом Гаприндашвили (Надирадзе и Гаприндашвили – грузинские поэты, которых тоже переводил Пастернак – В. К.) сидим у него дома. Паоло рассказывает с воодушевлением. Особенно  подробно и увлечённо говорит он о Борисе Пастернаке. Паоло был им очарован, описывал, какое у Пастернака особенное, вдохновенное лицо и голос и как пленительно он читал стихи. И тут же он прочёл нам его новое стихотворение «Баллада» («На даче спят»), посвящённое Зинаиде Николаевне Нейгауз.  Рассказывал он о том, что Пастернак безмерно влюблён в эту женщину и, должно быть, женится на ней (это ведь 1931 год, а познакомился Яшвили с Пастернаком ещё раньше – в 1930-м – Зинаида Николаевна ещё не была женой Бориса Леонидовича – В. К.). Паоло сказал, что он очень просил Пастернака  приехать в Грузию и тот обещал. А теперь я прерву ненадолго цитированье воспоминаний Нине Табидзе и дам в моей композиции стихотворение Бориса Пастернака «Баллада», которое, я думаю – темпераментно прочитал Паоло Яшвили (написано в 1930-м г. – вошло в сборник «Второе рождение»):

На даче спят. В саду, до пят
Подветренном, кипят лохмотья.
Как флот в трёхъярусном полёте,
Деревьев паруса кипят.
Лопатами, как в листопад,
Гребут берёзы и осины.
На даче спят, укрывши спину,
Как только в раннем детстве спят.

Ревёт фагот, гудит набат.
На даче спят под шум без плоти,
Под ровный шум на ровной ноте,
Под ветра яростный надсад.
Льёт дождь, он хлынул с час назад.
Кипит деревьев парусина.
Льёт дождь. На даче спят два сына,
Как только в раннем детстве спят.

Я просыпаюсь. Я объят
Открывшимся. Я на учёте.
Я на земле, где вы живёте,
И ваши тополя кипят.
Льёт дождь. Да будет так же свят,
Как их невинная лавина…
Ноя уж сплю наполовину,
Как только в раннем детстве спят.

Льёт дождь. Я вижу сон: я взят
Обратно в ад, где всё в комплоте,
И женщин в детстве мучат тёти,
А в браке дети теребят.
Льёт дождь. Мне снится: из ребят
Я взят в науку к исполину,
И сплю под шум, месящий глину,
Как только в раннем детстве спят.

Светает. Мглистый банный чад,
Балкон плывёт, как на плашкоте.
Как на плотах, -- кустов щепоти
И в каплях потный тёс оград.
(Я видел вас пять раз подряд.)

Спи, быль. Спи жизни ночью длинной.
Усни, баллада, спи, былина,
Как только в раннем детстве спят.

        И снова – из воспоминаний Нины Табидзе:       
 
                << Через несколько недель в самом деле Борис Пастернак приехал в Тбилиси, вместе с ним Зинаида Николаевна и её старший сын, пятилетний Адик. Это была очень красивая женщина, живая и интересная собеседница. Однако во всём её облике чувствовались затаённое страдание и грусть. Они остановились у Паоло, Паоло нам позвонил, и мы снова пришли к нему. Тициан был сильно взволнован. Мы зашли за Валерианом  (Гаприндашвили – В. К.) и по дороге все говорили о том,таков ли на самом деле Пастернак, похож ли он – мы вспоминали рассказы Паоло.
                Дверь открыла  жена Паоло Тамара. Мы вошли и, зачарованные, остановились: столько в нём было внутреннего кипения, такое было у Пастернака вдохновенное лицо! Мы стояли как вкопанные. Он улыбнулся – и все улыбнулись, и мы уже были друзья навек.
                Мы не раз встречались с ними у Паоло, там мы с Тицианом впервые услышали, как Пастернак читал стихи. Он действительно весь загорался вдохновением, лицо его устремлялось ввысь, каждое его слово как бы жило и горело. Такого поэтического, вдохновенного лица я никогда больше не встречала. <…>
                Тициан сказал Пастернаку, что ему трудно поверить, что стихотворение «Демон» (точнее – «Памяти Демона» -- В. К.) написал поэт, который никогда не видел Кавказа.

             Приходил по ночам
             В синеве ледников от Тамары.
              Парой крыл намечал,
             Где гудеть, где кончаться кошмару.

               Не рыдал, не сплетал
               Оголённых, исхлёстанных, в шрамах.
               Уцелела плита
               За оградой грузинского храма.

           Пастернак отвечал ему, что всякий, кто любит и знает русскую поэзию, знает Кавказ и тем более Грузию. Мы все много раз там бывали.
                Так, я думаю, бывает и с человеком, впервые приезжающим в Ленинград: как будто он жил там когда-то и снова приехал – в город Пушкина, Гоголя, Достоевского.
              Читали стихи и наши поэты. Пастернак так глубоко чувствовал язык поэзии, что, не зная грузинского, чутко воспринимал смысл стихов Паоло и Тициана, даже не понимая слов. Это свойство его меня всегда поражало.»
                У Пастернака возникает круг грузинских друзей: поэты Паоло Яшвили, Тициан Табидзе, Георгий Леонидзе, замечательный художник Ладо Гудиашвили, позже – младший из них по возрасту поэт Симон Чиковани. Они встречаются, читают друг другу стихи.   
                «Это были какие-то необыкновенные поэтические встречи и вечера, на всю жизнь запомнившиеся их участникам. >>, -- пишет Нина Табидзе.             
                Я уже говорил о том, что впервые Пастернак побывал в Грузии в 1931-м году. Поехал он в столицу Грузии, Тбилиси вместе с будущей своей женой Зинаидой Николаевной Нейгауз. Поэт разводился тогда с первой женой, Евгенией Владимировной, и ему негде было преклонить голову. «Тогда, --  писал впоследствии Пастернак, -- Кавказ, Грузия, отдельные её люди, её народная жизнь явились для меня совершенным откровением. Всё было ново, всё удивляло. В глубине всех  уличных пролётов Тифлиса нависавшие тёмные каменные громады. Вынесенная из дворов на улицы жизнь беднейшего населения, более смелая, менее прячущаяся, чем на севере, яркая, откровенная. Полная мистики имессианизма символика народных преданий, располагавшая к жизни  воображением и, как в католической Польше, делающая каждого поэтом. Высокая культура передовой части общества, умственная жизнь, в такой степени в те годы уже редкая. Благоустроенные уголки Тифлиса, напоминавшие  Петербург, гнутые в виде корзин и лир оконные решётки бельэтажей, красивые закоулки. Преследующая по пятам и везде настигающая дробь бубна, отбивающего ритм лезгинки. Козлиное блеянье волынки и каких-то других инструментов. Наступление южного городского вечера, полного звёзд и запахов  из садов, кондитерских и кофеен.»
                В 1936-м году Борис Пастернак написал цикл стихотворений  « Из летних записок », посвятил его «Друзьям в Тифлисе».  В ней есть и упоминание Паоло Яшвили и Тициана Табидзе.

                1.

«Не чувствую красот
В Крыму и на Ривьере,
Люблю речной осот,
Чертополоху верю.»

Бесславить бедный Юг
Считает пошлость долгом,
Он ей, как роем мух,
Засижен и оболган.

А между тем и тут
Сырую прелесть мира
Не вынесли на суд
Для нашего блезира.

              2.

Как кочегар, на бак
Поднявшись, отдыхает, --
Так по ночам табак
В грядах благоухает.

С земли гелиотроп
Передаёт свой запах
Рассолу флотских роб,
Развешанных на трапах.

В совхозе садовод
Ворочается чаще,
Глаза на небосвод
Из шалаша тараща.

Ночь в звёздах, стих норд-ост,
И жерди палисадин
Моргают сквозь нарост
Зрачками виноградин.

Левкой и Млечный Путь
Одною лейкой полит.
И близостью чуть – чуть
Ему глаза мозолит.   

                3.

Счастлив, кто целиком,
Без тени чужеродья,
Всем детством с бедняком,
Всей кровию в народе.

Я в ряд их не попал,
Но и не ради форса
С шеренгой прихлебал
В родню чужую втёрся.

Отчизна с малых лет
Влекла к такому гимну,
Что небу дела нет –
Была ль любовь взаимна.

Народ, как дом без кром,
И мы не замечаем,
Что этот свод шатром,
Как воздух, нескончаем.

Он – чаще глубина,
Где кем-то в детстве раннем
Давались имена
Событьям и созданьям.

Ты без него ничто.
Он, как своё изделье,
Кладёт под долото
Твои мечты и цели.

Чьё сердце не рвалось
Ответною отдачей,
Когда он шёл насквозь
Как знающий и зрячий?

Внося в инвентари
Наследий хлам досужий,
Он нами изнутри
Нас освещал снаружи.

Он выжиг фетиши,
Чтоб тем светлей и чище
По образу души
Возвесть векам жилище.

                4.

Дымились, встав от сна,
Пространства за Навтлугом,
Познанья новизна
Была к моим услугам.

Откинув лучший план,
Я ехал с волокитой,
Дорога на Беслан
Была грозой размыта.

Откос пути размяк,
И вспухшая Арагва
Неслась, сорвав башмак
С болтающейся дратвой.

Я видел поутру
С моста за старой мытней
Взбешённую Куру
С машиной стенобитной.

                5.

За прошлого порог
Не вносят произвола.
Давайте с первых строк
Обнимемся, Паоло!

Ни разу властью схем
Я близких не обидел,
В те дни вы были всем,
Что я любил и видел.

Входили ль мы в квартал
Оружья, кож и сёдел,
Везде ваш дух витал
И мною верховодил.

Уступами террас
Из вьющихся глициний
Я мерил ваш рассказ
И слушал, рот разиня.

Не зная ваших строф,
Но полюбив источник,
Я понимал без слов
Ваш будущий подстрочник.

                6.

Я видел, чем Тифлис
Удержан по откосам.
Я видел даль и близь
Кругом под абрикосом.

Он был во весь отвес,
Как книга с фронтисписом,
На языке чудес
Кистями слив исписан.

По склонам цвёл анис,
И, высясь пирамидой,
Смотрели сверху вниз
Сады горы Давида.

Я видел блеск светца
Меж кадок с олеандром
И видел ночь: чтеца
За старым фолиантом.

                7.

Я помню грязный двор.
Внизу был винный погреб,
А из чердачных створ
Виднелся гор апокриф.

Собьются тучи в ком,
Глазами не осилишь,
А через них гуськом
Бредёт толпа страшилищ.

В колодках облаков,
Протягивая шляпы,
Обозы ледников
Тащились по этапу.

Однако иногда
Пред комнатами дома
Кавказская гряда
Вставала по-иному.

На окна и балкон,
Где жарились оладьи,
Смотрел весь южный склон
В серебряном окладе.

Перила галерей
Прохватывало как бы
Морозом алтарей,
Пылавших за Арагвой.
 
Там реял дух земли,
Остановивший время,
Которым мы врали,
Так грезили в богеме.

Объятья протянув
Из вьюги многогодней,
Стучался в вечность туф
Руками преисподней.

                8.

Меня б не тронул рай
На вольном ветерочке.
Иным мне дорог край
Родившихся в сорочке.

Живут и у озёр
Слепые и глухие,
У этих – фантазёр
Стал пятою стихией.

Убогие арбы
И хижины без прясел
Он меткостью стрельбы
И шуткою   украсил.
   
Когда во весь свой рост
Встаёт хребта громада,
Его застольный тост –
Венец её наряда.

              9.

Чернее вечера,
Заливистее ливни,
И песни овчара
С ночами заунывней.

В горах, средь табуна,
Холодной ночью лунной
Встречаешь чабана.
Он – как дольмен валунный.

Он – повесть ближних сёл.
Поди, что хочешь, вызнай.
Он кнут ременный сплёл
Из лиц, имён и жизней.

Он может наугад
В любую даль зарыться,
Он сам – восстанье дат,
Как пятый год гурийца.

Колхозы на вопрос
Для старика. Неужто
Рассудком не дорос
До нас двойник Вахушта?

Он знает: нет того,
Чтоб в единеньи силы
Народа торжество
В пути остановило.

                10.

Немолчный плеск солей.
Скалистое ущелье.
Стволы густых елей.
Садовый стол под елью.

На свежем шашлыке
Дыханье водопада,
С его, невдалеке,
Гремящей галопадой.

На хлебе и жарком
Угар его обвала,
Как пламя кувырком
Упавшего шандала.

От говора ключей,
Сочащихся из скважин,
Тускнеет блеск свечей, --
Так этот воздух влажен.

Они висят во мгле
Сучёной ниткой книзу,
Их шум прибит к скале,
Как канделябр к карнизу.

                11.

Еловый бурелом,
Обрыв тропы овечьей.
Нас много за столом,
Приборы, звёзды, свечи.

Как пылкий дифирамб,
Всё затмевая оптом,
Огнём садовых ламп
Тицьян Табидзе обдан.

Сейчас он речь начнёт
И мыслью – на прицеле.
Он слово почерпнёт
Из этого ущелья.

Он курит, подперев
Рукою подбородок,
Он строг, как барельеф,
И чист, как самородок.

Он плотен, он шатен,
Он смертен, и, однако,
Таким, как он, Роден
Изобразил Бальзака.

Он в глыбе поселён,
Чтоб в тысяче градаций
Из каменных пелён
Всё явственней рождаться.

Свой непомерный дар
Едва, как свечку, тепля,
Он – пира перегар
В рассветном сером пепле.

                12.

На Грузии не счесть
Одёж и оболочек.
На свете розы есть.
Я лепесткам не счётчик.

О роза, с синевой
Из радуг и алмазин,
Тягучий роспуск твой,
Как сна теченье, связен.

На трубочке чуть свет
Следы ночной примерки.
Ты ярче всех ракет
В садовом фейёрверке.

Чуть зной коснётся губ,
Ты вся уже в эфире,
Зачатья пышный клуб,
Как пава, расфуфыря.

Но лето на кону,
И ты, не медля часу,
Роняешь всю копну
Обмякшего атласа.

    _________________

Дивясь, как высь жутка,
А Терек дик и мутен,
За пазуху цветка
И я вползал, как трутень.

           Лето 1936

                Эти  стихи, в которых есть немного и о Тициане Табидзе и Паоло Яшвили, написаны в 1936-м г. А потом наступил 1937-й год, -- самый страшный год в нашей истории. Этот год унесёт жизни этих двух ближайших  друзей Бориса Пастернака: Тициан Табидзе, как я уже говорил, будет арестован и расстрелян, а Паоло Яшвили, видимо, в ожидании ареста, не выдержит и покончит с собой.
                Уже в 1950-е г. г. (в конце жизни) в автобиографическом очерке «Люди и положения» Борис Пастернак писал, вспоминая Паоло и Тициана.
                «Одарённость сквозила из него (это он о Яшвили – В. К.). Огнём души святились его глаза, огнём страстей были опалены его губы. Жаром испытанного  было обожжено и вычернено его лицо, так что он казался старше своих лет, человеком потрёпанным, пожившим.»               
                «Если Яшвили весь был  во внешнем центробежном проявлении, Тициан Табидзе был устремлён внутрь и каждою своей строкой и каждым шагом звал в глубину своей богатой, полной догадок и предчувствий души.»
                «Зачем посланы были мне эти два человека? Как назвать наши отношения? Оба стали составною частью моего личного мира. Я ни одного не предпочитал другому, так они были нераздельны, так дополняли друг друга. Судьба обоих вместе с судьбой Цветаевой (о трагической судьбе Марины мы ещё поговорим – позже – В. К.)должна была стать самым большим моим горем.»
               В 1956-м году Пастернак  последний раз  возвратился в стихах к теме Грузии: юбилей великого польского поэта Мицкевича подтолкнул его к сближению польского мессианизма с грузинским. В стихотворении «Трава и камни» поэт говорит о великоим былом и о будущей красоте двух народов, о распахнутом в мир природы их многовековом  существовании.

                Трава и камни.

С действительностью иллюзию,
С растительностью гранит
Так сблизили Польша и Грузия,
Что это обеих роднит.

Как будто весной в Благовещенье
Их милости возвещены
Землёй – в каждой каменной трещине,
Травой – из-под каждой стены.

И те обещанья подхвачены
Природой, трудами их рук,
Искусствами. всякою всячиной,
 Развитьем ремёсл и наук.

Побегами жизни и зелени,
Развалинами старины,
Землёй в каждой мелкой расселине,
Травой из-под каждой стены.

Следами усердья и праздности,
Беседою, бьющей ключом,
Речами  про разные разности,
Пустой болтовнёй ни о чём.

Пшеницей  в полях выше сажени,
Сходящейся над головой,
Землёй – в каждой каменной скважине,
Травой – в половице кривой.

Душистой густой повиликою,
Столетьями, вверх по кусту,
Обвившей былое великое
И будущего красоту.

Сиренью, двойными оттенками
Лиловых и белых кистей,
Пестреющей между простенками
Осыпавшихся  крепостей.

Где люди в родстве со стихиями,
Стихии в соседстве с людьми,
Земля – в каждом каменном выеме,
Трава – перед всеми дверьми.

Где с гордою лирой  Мицкевича
Таинственно слился язык
Грузинских цариц и царевичей
Из девичьих и базилик.

         1956         
.
              Борис Пастернак много переводил грузинских поэтов –эта переводческая работа была его душевной потребностью. Переводит Он  и Паоло Яшвили, и Тициана Табидзе, и многих др. современных грузинских  поэтов Леонидзе, Чиковани, Гаприндашвили и других, а также грузинских классиков – Николоза Бараташвили, Важа Пшавела, Акакия Церетели.  Тициан Табидзе в 1934-м году на I съезде говорил и  о переводах  Б. Пастернака: << Перевод «Змеееда», поэмы Важа Пшавела, Борисом Пастернаком расценивается в Грузии как поэтический подвиг >>.  Эту поэму я не смогу привести в моей композиции потому что она большая, а некоторые стихи из переведённых Пастернаком дам, чтоб вы получили представление об этих удивительных авторах и стихах.  Пастернак не только переводил ино-язычную поэзию – он ещё и часто писал о переводимых поэтах – статьи, рецензии. Вот что, в частности,  он написал о грузинском гении, современнике Лермонтова, Бараташвили:
                << …его …писаниям придавали так мало значения , что едва ли он надеялся увидеть их напечатанными в близком будущем. Более дальние его расчёты были опрокинуты преждевременною смертью.  (Бараташвили прожил 28 лет – В. К.). Может быть, тот вид, в котором лежат его стихи перед нами, не представляет их окончательной редакции, и автор предполагал ещё подвергнуть их дальнейшему отбору и шлифовке. Однако след гения, оставшийся в них, так велик, что именно он, этот дух, проникающий их, придаёт им последнее совершенство, более, может быть, значительное, чем если бы автор имел больше времени позаботиться об их внешности.
                Лирику Бараташвили отличают ноты пессимизма, мотивы одиночества, настроения мировой скорби. <…>
                Художники – отщепенцы мрачной складки любят договариваться до конца. Они отчётливо доскональны из неверия в чужие силы. Отчётливость Лермонтова настойчива и высокомерна. Его детали покоряют нас сверхъестественно. В этих чёрточках мы узнаём то, что должны были бы доработать сами. Это магическое чтение наших мыслей на расстоянии. Секретом такого действия владел и Бараташвили.
                Его мечтательность перемешана с чертами жизни и повседневности. На его творчестве лежит индивидуальная, одному ему свойственная печать, которую на него наложили особенности его времени. Описания в «Сумерках на Мтацминде» и «Ночи на Кабахи» не оказывали бы своего волшебного действия, если бы наряду с описаниями душевного состояния они не были ещё более удивительными описаниями природы. Взрывы изобразительной стихии в его бесподобном, бешеном и вдохновенном «Мерани» ни с чем не сравнимы. Это символ веры большой борющейся личности, убеждённой в своём бессмертии и в том, что движение человеческой истории отмечено целью и смыслом.
                Лучшие стихотворения Бараташвили сверх названных – это его посвящения Екатерине Чавчавадзе и все стихи двух последних лет его жизни с его поразительным «Синим цветом» в том числе. >>. 
          Николоз Бараташвили мало написал – 25 стихотворений и 1 поэму. И все эти произведения перевёл Пастернак. Вот 2 стихотворения из переведённого.

                Мерани.

Стрелой несётся конь мечты моей.
Вдогонку ворон каркает угрюмо.
Вперёд, мой конь! Мою печаль и думу
Дыханьем ветра встречного обвей.

Вперёд, вперёд, не ведая преград,
Сквозь вихрь, и град, и снег, и непогоду.
Ты должен сохранить мне дни и годы.
Вперёд, вперёд, куда глаза глядят!

Пусть оторвусь я от семейных уз.
Мне всё равно. Где ночь в пути нагрянет,
Ночная даль моим ночлегом станет.
Я к звёздам неба в подданство впишусь.

Я вверюсь скачке бешеной твоей
И исповедаюсь морскому шуму.
Вперёд, мой конь!  Мою печаль и думу
Дыханьем ветра встречного обвей.

Пусть я не буду дома погребён.
Пусть не рыдает обо мне супруга.
Могилу ворон выроет, а вьюга
Завоет, возвращаясь с похорон.

Крик беркутов заменит певчих хор,
Роса небесная меня оплачет.
Вперёд! Я слаб, но ничего не значит,
Вперёд, мой конь! Вперёд во весь опор!

Я слаб, но я не раб судьбы своей.
Я с ней борюсь и замысел таю мой.
Вперёд, мой конь! Мою печаль и думу
Дыханьем ветра встречного обвей.

Пусть я умру, порыв не пропадёт.
Ты протоптал свой след, мой конь крылатый,
И легче будет моему собрату
Пройти за мной  когда-нибудь вперёд.

Стрелой несётся конь мечты моей.
Вдогонку ворон каркает угрюмо.
Вперёд, мой конь! Мою печаль и думу
Дыханьем ветра встречного обвей!
                1842

                ***

Цвет небесный, синий цвет
Полюбил я с малых лет.
В детстве он мне означал
Синеву иных начал.

И теперь, когда достиг
Я вершины дней своих,
В жертву остальным цветам
Голубого не отдам.

Он прекрасен без прикрас.
Это цвет любимых глаз.
Это взгляд бездонный твой,
Напоённый синевой.

Это цвет моей мечты,
Это краска высоты.
В этот голубой раствор
Погружён земной простор.

Это лёгкий переход
В неизвестность от забот
И от плачущих родных
На похоронах моих.

Это синий, негустой
Иней над моей плитой.
Это сизый, зимний дым
Мглы над именем моим.
 < 1841>

          А теперь – по одному стихотворению Тициана Табидзе и Паоло Яшвили. Из многих переведённых – по одному.
            Табидзе:

                ***

Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут
Меня, и жизни ход сопровождает их.
Что стих? Обвал снегов. Дохнёт – и с места сдышит,
И заживо схоронит. Вот что стих.

Под ливнем лепестков родился я в апреле.
Дождями в дождь, белея, яблони цвели.
Как слёзы, лепестки дождями в дождь горели.
Как слёзы  глаз моих они мне издали.

В них знак, что я умру. Но если взоры чьи-то
Случайно нападут на строчек этих след,
Замолвят без меня  они в мою защиту,
А будет то поэт, -- так подтвердит поэт:

Да, скажет, был у нас такой несчастный малый
С орпирских берегов, -- большой оригинал.
Он припасал стихи, как сухари и сало,
И их, как провиант, с собой в дорогу брал.

И до того он был до самой смерти мучим
Красой грузинской речи и грузинским днём.
Что верностью обоим, самым лучшим,
Заграждена дорога к счастью в нём.

Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут
Меня, и жизни ход сопровождает их,
Что стих? Обвал снегов. Дохнёт и с места
                сдышит,
И заживо схоронит. Вот что стих.
             Апрель 1927

               Яшвили:

        Как хлопанье паруса.

Что мне в поисках новой гармонии?
Виноградники рядом простёрты.
Там найду я её в благовонии
Гроздьев аладастурского сорта.

Летний мир поднесён, как сокровище,
И  в глубокой тени даже ярок.
Что ни шаг, всюду полдень, готовящий
Мне какой-нибудь новый подарок.

Тих и трепетен воздух щекочущий,
Опрозраченный и горделиво.
Что мешает запеть мне? И тотчас же
Бормочу про себя торопливо:

              Как хлопанье паруса,
               Что с моря лопочет,
                С такою же яростью –
За стол бы рабочий!

Чтоб вместе с часами,
Как  ясеня тени,
Ворочались сами
Собою сравненья.

Чтоб гнулось, чуть вылупясь
Из музыки, слово
Тяжёлой, как живопись,
Нашей плодовой.

Чтоб падало в мяту
На пользу для гроздьев,
Как суперфосфаты,
Гряду унавозив.

Как хлопанье паруса,
Что с моря лопочет,
 С такою же яростью –
За стол бы рабочий.

Чтоб стих сам собой
До хевсурского стада
Всходил, на его водопой      
 К водопаду.

Чтоб ночь не тревожно
Спала и невинно,
А день был похож
На рождение сына.

Как хлопанье паруса,
Что с моря лопочет,
С такою же яростью –
За стол бы рабочий!
               1932

              И – одно стихотворение выдающегося грузинского поэта Симона Чиковани, одного из тбилисских  знакомцев Бориса Пастернака – его стихи наш поэт и переводчик тоже переводил с Удовольствием:

                Гнездо ласточки.

Под карнизом на моём балконе
Ласточка гнездо проворно вьёт
И, как свечку в выгибе ладони,
Жар яйца в укрытье бережёт.

Ласточка искусней нижет прутья,
Чем иглой работает швея.
Это попеченье об уюте
Сказочнее пенья соловья.

Может быть, помочь мне мастерице?
Я в окно ей кину свой дневник.
Пусть без связи выхватит страницу
И постелет, словно половик.

Даже лучше, что, оставшись втуне,
Мысль моя не попадёт в печать.
Пусть она у бойкой хлопотуньи
Не шутя научится летать.

И тогда в неузнанном обличье
Грусть, которой я не устерёг,
Крыльями ударивши по-птичьи,
Ласточкою выпорхнет из строк.

Не летите прочь от нас, касатки!
В Грузии вам ласка и почёт.
Четверть века вскапывали грядки.
Почки набухают круглый год.

Грузия весь год на страже мая,
В ней зима похожа на весну.
Я вам звёзд на гнёзда наломаю,
Вас в стихи зимою заверну.

Режьте, режьте воздух беспредельный,
Быстрые, как ножниц острия!
Вас, как детство, песнью колыбельной
Обступила родина моя.

Что же ты шарахаешься, птаха?
Не мечись, не бейся, -- погоди.
Я у слова расстегну рубаху
И птенца согрею на груди.
         1940

 Я дал в моей композиции лишь 5 стихотворений четырёх грузинских поэтов, переведённые Пастернаком. На самом деле их во много раз больше. В книге, которой я пользовался, стихи восьми грузинских поэтов. А ещё поэты западно-европейские. В своё время я буду говорить и об этих переводах, и познакомлю вас с некоторыми из них. А ведь далеко не все современники Пастернака отдавали должное этим прекрасным переводам. Напр., один пародист – современник нашего Замечательного Поэта и Переводчика, написал пародию на грузинских поэтов в переводах Пастернака:
               «Поэты – все вы одинаковы,
              Похожи все на Пастернака вы».
         И несправедливо: у каждого поэта свой голос, своя манера письма. И Борис Пастернак умело выявляет индивидуальность каждого. Это относится не только к грузинским поэтам – ко всем, кого Борис Леонидович переводил. В дальнейшем я докажу вам, что я прав – мы о переводах Пастернака ещё будем говорить.