Роман Переплёт т. 3, ч. 2, гл. 4

Ковтун ждал на улице, прежнем месте. Тверской вышел на крыльцо со свёртком под мышкой. Секунду он постоял, а затем направился к Ковтуну.
- Ну, и куда теперь? – спросил тот. Видно было, что он порядочно продрог в этой своей брезентовой куртке.
- Можно ко мне, - предложил Тверской. - Если ты, конечно, не против.
- К тебе? – пожал плечами Ковтун. - К тебе, так к тебе, какая разница. А это далеко? 
- Да нет, не так чтобы.
Они двинулись к перекрёстку. И потом, почти всю дорогу, Ковтун покряхтывал и оправдывался, страшно жалея, что в такой момент и у него при себе не оказалось ни копейки денег.
Выглядел он и впрямь ужасно смущённым. Однако, лишь переступив порог квартиры Тверского, тут же объявил, что проголодался, как волк. Впрочем, и у самого Тверского тоже сосало под ложечкой. Благо, в холодильнике у него нашлось штук пять яиц, небольшой шмат варёной колбасы и банка рыбных консервов.
 Расположились они на кухне. Как и полагается, выпили, не чокаясь. Сначала по первой, а потом уже вскоре – и по второй… Тверской ел мало, зато курил сигарету за сигаретой, так что уже вскоре над столом плавали слоистые облака.
Не курящий Ковтун разгонял их рукою, но не жаловался. Зато успевал закусывать, причём за двоих. Отчасти Тверской даже позавидовал его аппетиту. Говорили в основном о Раисе. При это каждый старался припомнить о ней что-нибудь хорошее, запоминающееся. Как оказалось, связанного с ней хорошего было не так уж мало. Конечно, характер у покойной был не сахар, что и говорить, однако, оба также отмечали, что в ней иногда всё-таки проскальзывало что-то душевное, человеческое. Да и как женщина, - и это отмечалось особо, - она была такая, каких ещё поискать.
Ну, а после третьей рюмки они стали гадать, кому же всё-таки могла понадобиться её смерть. Хотя по этой части им ломать головы особо не пришлось - оба сошлись во мнении, что, всего вероятней, это был её бывший. То есть Таиров. Или, по крайней мере, кто-то из его окружения. Других вариантов попросту не было. Хотя с другой стороны в это тоже было трудно поверить. Это, чтобы он сам, при его-то положении, мог покуситься на такое…. 
В целом же разговор у них получился сумбурный, бестолковый. А к концу они и вовсе выдохлись. Тут, видимо, сыграли свою роль и нервная встряска, и алкоголь, а к ним ещё и безудержная болтовня.            
Заметив, что Ковтун начинает клевать носом, Тверской постелил ему в зале, на диване. Сам же поплёлся к себе в спальню и там свалился, как подкошенный и моментально заснул.   
Всю ту ночь, как ни странно, он проспал, как убитый. И даже не видел никаких снов. Однако, поутру, лишь открыв глаза, тут же почувствовал тревогу. Она тяжелой плитой давила ему на грудь, навевая непереносимую тоску. Голова была, как в тумане, и ему потребовалось не меньше получаса, чтобы вспомнить всё, что произошло накануне.
Окончательно же память к нему вернулась, когда, выйдя в зал, он увидел расположившегося в кресле Ковтуна. Тот сидел в одних трусах и, подперев голову обеими руками, о чём-то усиленно думал.   
- Давно встал? – спросил Тверской, отыскивая глазами пиджак, где у него должны были оставаться его сигареты. 
- Не знаю, - хмуро отвечал тот, не меняя позы, - с час, примерно, а, может, и больше.
Тверской нашёл, наконец, пиджак, - он висел в спальне, на спинке стула, - достал сигареты и закурил.
- Будешь? – предложил он Ковтуну. Но тот даже и не глянул на протянутую пачку.
- А знаешь, - заговорил он вдруг, распрямляясь и выпрямляя спину, - мне всё же сдаётся, что она заранее обо всё догадывалась.
- О чём это, обо всём? – поинтересовался Тверской присаживаясь в кресло напротив.
- Ну, о том, что с ней что-нибудь да случиться.   
- Думаешь? И с чего ты это взял?
- Да так, - пожав тот плечами. Потом как-то странно усмехнулся и прибавил: – Просто в последние дни она была какая-то нервная. А как-то, помню. болтали… это недели за две до этого… и вдруг она мне и говорит: «Хорошо, говорит, тебе, живёшь, как тебе хочется, и в ус не дуешь». А я ей: «Ну, и ты так живи, кто тебе мешает». «Да нет, говорит, поздно. А вообще-то, я бы и рада, да только думаю, уже не получится. Вот и получается, говорит, не живу, а всё как бы хожу по самому краю». А потом ещё тяжко вздохнула и прибавила: «Завидую, говорит, я тебе, ты ведь даже и не знаешь, что это такое, ходить по самому краю». Помню, я тогда глянул на неё, а она сидит, уставилась в пол и сама прямо как и неживая.
- По самому краю, говоришь? – Дым от сигареты попал Тверскому в правый глаз, и он стал усиленно его тереть.
- Во-во, так она и сказала, - подтвердил Ковтун. – Прямо этими же словами… Именно «по самому краю». А потом, ещё дня через два, вдруг как-то мне и говорит… и вроде как между делом… Говорит: «Да если, говорит, я, где надо, хотя бы одно словечко скажу, то кое-кому, может, очень не поздоровится.   
- А какое словечко, она не сказала? – так и ухватился Тверской. – И кому именно не поздоровится?
- А кто его знает, кому, - уныло выдохнул Ковтун.
- Но, может, она какие-нибудь фамилии называла?
- Нет, не припомню… Да и не называла она никого. В том-то вся и штука. Хотя, что я, ты ведь её не хуже меня знаешь. Из неё ведь лишнего слова не вытянешь, не то, чтобы какие-то фамилии. Она и это-то, сама же брякнула и сама же потом испугалась. И даже слово с меня взяла, чтобы я никому, ну, про эти её слова не проболтаюсь. 
- Ну, а, что ещё? - допытывался Тверской. – Ну, напряги свою память?
- А чего мне её напрягать, - насупился тот. – Я же говорю, больше ни слова. Вот только…
- Что?..
- Да я тебе вроде уже говорил, - замялся было Ковтун. – Ну, про то, что она кого-то боялась.
- Ну?..
- Так вот, сдаётся мне, что, может, она поэтому и старалась, чтобы я был где-нибудь поблизости. Ну, чтобы не было так страшно. А тут как-то раз она так прямо мне и сказала: «Ты, говорит, Бармалеющка… это она меня так вроде как в шутку называла… Ты, говорит, Бармалеюшка, побудь при мне телохранителем, а то, мол, мало ли чего».  Вроде сказала это как в шутку, хотя с другой стороны вроде и всерьёз. Да ещё так посмотрела на меня, что у меня прямо мурашки…
- Что, так прямо и сказала, побудь телохранителем?
- Ну, а с чего бы я врал? Мне бы такое и в голову не пришло. Надо же, какого-то «телохранителя» придумала, - невесело усмехнулся Ковтун. 
- Странно, - в раздумии пробормотал Тверской. – Мы как-то с ней в последний раз разговаривали… Да, но почему она мне-то ничего не сказала?
- Ещё бы она сказала, - мрачно усмехнулся Ковтун. – Когда она и тебя тоже побаивалась.
- Меня!
- Тебя, тебя, кого же ещё.
- Да, с какой стати?
- А чёрт её знает, с какой. Я только знаю, - прибавил Ковтун, с хрустом почесав заросшую щетиной щёку, - что тебя она как-то по-другому побаивалась. Шутейно, что ли.   И всё, помнится, говорила: «О Бармалеюшка, ты даже не представляешь, какой он ревнивый!» Ну, это про тебя. Да ещё называла тебя этим… как его, чёрт?.. в общем, негром…
- Отеллой, что ли?
- Вот-вот, кажется, так. Ну да, точно, Отеллой. А вообще, знаешь, старик… я тебе этого ещё не говорил, но… - Ковтун вздохнул и опустил глаза. – Ну, в общем, как бы это сказать… В общем, похоже, нравился ты ей. Шибко нравился, слово даю.   
- Нравился, говоришь? – задумчиво произнёс Тверской, и тут же почувствовал, как в правом глазу у него зачесалось. Он встал и отошёл к балконной двери.
- Да ещё как! - уверенно подтвердил тот. - Нет, в самом деле. Мне даже кажется, что она тебя любила. Уж очень она за тебя беспокоилась. Бывало, только и слышишь: «Серёженька, да Серёженька». Ну, а мне каково, ты только представь. Иной раз даже до злости меня доводила. А один раз, помнится, ну, до того меня уже довела, что я даже психанул. Да, да, и говорю ей: «А, что ж, говорю, ты тогда со мной? Вот и катилась бы, говорю, к своему Серёженьке. И с ним бы кувыркалась». А она мне тогда: «Ты, говорит, Бармалейка, зря обижаешься. И вообще, говорит, он… ну, ты то есть… он, мол, совсем другое дело. Так что ты, говорит, даже не смей меня к нему ревновать». Вот так прямо и сказала. А потом ещё добавила: «К тому же, говорит, у нас с ним всё равно ничего не получится. И не может получиться. А жаль». И так ещё вздохнула, что меня, вот, веришь, так даже передёрнуло всего. Я ещё про себя подумал, вот и поди, разбери этих баб.
Слушая его, Тверской молча курил.
- Ну, а как же тогда насчёт тебя? – спросил он, внимательно рассматривая дымящийся кончик сигареты. Голос его звучал сухо и отстранённо.
- А что, меня? – криво усмехнулся Ковтун и почесал затылок. – Я ж тебе говорю, для неё я был просто Бармалейкой. Только и всего. Надо мной она больше всё посмеивалась. Говорит, бывало: «Всем ты, говорит, Бармалейка, хорош, да только вот мозгами, похоже, не вышел». И как рассмеётся. Ну, а мне что, да и пускай, пускай не вышел. А ведь всё равно до себя-то она меня допускала. Стало быть, я тоже для неё что-то значил. С другой стороны виноват я, что ли, что таким уродился?..   
Как это ни странно, но, слушая его, Тверской вдруг впервые испытал к нему по-настоящему тёплые чувства. Да и особо тупым тот ему больше не казался. Всего же больше, Тверского тронула искренняя грусть, с какой он отзывался о Раисе. За это он готов был ему всё простить и за всё его оправдать.
Ну, а сам Ковтун посидел ещё немного, потом встал, оделся и ушёл. Сергей предлагал ему выпить хотя бы чая на дорожку, но тот отказался. Прощаясь, в прихожей, они обменялись рукопожатием. 


Продолжение: