Случается, хочется

Случается, хочется тёплого, мягкого, сладкого,
отставить верлибры, жестокий гранитный словарь.
Привыкшая к привкусу соли в стакане с осадком,
внезапно желаю десерта, как в прежний январь.

Стакан молока — точно белый зрачок полумрака,
пара стоптанных тапок — два островка
в этой кухне домашнего архипелага,
где жизнь, Боже мой, так долга, да всего от горшка два вершка.

Когда лепестки увядающих роз по паркету
рассыпаны — точно обломки разбитых галер,
я вновь выхожу к незаметному, частному свету,
где штора в ромашках — в остатке доступных гардин и портьер.

Уют — это способ борьбы с наступающим фоном,
где холод империй грызёт очертанья лица.
И сладость во рту заменяет привычку к поклонам
и к поиску смысла, которому нет и конца.

Фланель обнимает колено — нежнее, чем некто,
кто мог бы стоять за плечом, подбирая ключи.
В осадке молочном застыл силуэт интеллекта,
который велел нам: «Терпи, созерцай и молчи».

Но тело — предатель. Оно малодушно и бренно:
ему драгоценней тепло и покоя пустяк,
чем вечное время, текущее в пульсе и венах,
и запертый в клетке грудной, как в подвале, сквозняк.

Пускай стоицизм рассыпается мелким песком,
величие духа сменяется негой и сдобой.
Я больше не бьюсь об углы — я иду босиком
вдоль кромки стола, припорошенной сахарным снегом.

Пусть там, за порогом, сжимается время в кулак,
и пафос трибун выжигает последние нервы —
здесь греется чайник, и добрый, домашний пустяк
ложится на плечи, единственный, преданный, верный.

Нам слишком внушали, что истина — в камне и льду,
в аскезе зрачков, отражавших одни лишь глаголы.
Но я в эту полночь у тихой плиты обрету
защитный заслон от большой исторической школы.

Забыто латыни холодное, злое стекло,
крушения, бури, призывное эхо металла.
Мне нужно, чтоб просто в груди на мгновенье зажгло
почти первобытное чувство: я дома, я встала.

Оставим бессмертье для тех, кто не знал холодов,
кто выковал сердце из твёрдых подтекстов и истин.
Я выбрала запах корицы и старых ковров,
где мир безобиден, прозрачен, не в меру корыстен.

В неровном фарфоре, в бесцельном своём полусне,
где штора — граница меж «быть» и «пытаться быть выше»,
я пью этот мир, прислонившись спиною к стене,
и Бог меня здесь, за тарелкой овсянки, услышит.

31.03.2026