Старая-старая сказка о колдуне...

Возвращалась она в деревню с двумя девчонками. Младшего мальчика мёртвым в пути оставила. Худая, высокая, да от усталости чёрная, шла, прижав к себе меньшую дочь по весенним проталинам. Невдомёк горе-горькое птицам с югов вернувшимся – рассыпаются песнями в небе, в ручьях умываются. Только мир перед Ясной крошился, и рушился, рушился, и не знала – дойдёт ли живой в дом родимый красавица. Ноги сами несли, а душа и болела, и маялась - ну кому из полона нужна она с девками малыми? Обженился давно женишок – позабыл разлюбезную. Каждый шаг бедной Ясны до дома – как будто над бездною.

Но сперва не к отцу – на могилу к покойной маменьке. Как любила Ясну она, пока та была маленькой! Уж и холмика нет: «Мама, как я судьбою проучена! Но гляди, привела к тебе двух твоих птичек-внученек!»
И глаза у девчонок раскосые да чужие. Но Ясне на то всё равно, важно то, что живы. И она их берёт за холодные грязные ручки и ведёт – в ноги грозному, старому деду, обернувшись на материн серенький крест напоследок.
Не рад хозяин Ясне с её щенками. Подал ей вместо хлеба горбушки – камень. Срам-то какой перед людом за дочь такую! Лучше бы сгинула, чем все о ней толкуют: «Правда ли от хазарина умелькнула?»
Деревня гудит, как вспугнУтый медведем улей.

Уходила Ясна с дочками – к верной смерти. И одна бы в лесу не выжила, ну а дети... Даже слёз не стало – выплакала, застыла. Зашагала с каменным сердцем она от тына.
«Мама, кушать! Маменька, мы устали!» – у латанной юбки её жалуется Таня.
Меньшая молчит, ослабела совсем, уснула. Скоро, наверно, Ясна схоронит и Улю. Долго ли шла баба лесом – она не знала. Воспалёнными старые ели обводит глазами. Всё темнее, и первой грозой разрывается небо. Хоть бы молнией разом троих... и страданий бы не было!
Впереди избенка – чья-то в такой глуши? Вокруг ни зверя, ни птицы, ни человечьей души. Только хвойные лапы скребут сталь дождливых небес, только каплями ливня гудит неприветливый лес. И Ясна бежит, и Таня бежит за ней. Выбора всё равно у несчастных нет.
В избе тепло от просторной большой печи. Пол под ногами дощатый выметен, чист. Кот желтоглазый на лавке глядит, не мигая. Ясна Танюшу за спину себе задвигает. Но нет ничего, что пугало бы в этом доме. Травы по стенам, тюфяк, набитый соломой, крынки, ухват, корчаги, котелки да ложки. Ясна ступает тихо и осторожно. На столе – котелок с ещё не остывшей кашей, и бегут к нему Таня и маленькая Ульяша, и едят руками, захлебываясь от спешки, и стоит их мать, от прыти такой опешив. А потом и сама подходит, и ест вприглядку – у отца не нашлось им ни миски, ни даже прялки. Вспоминает Ясна – по детству её болтали, что в лесу живёт старик – на четверть татарин. Он колдун могучий, да только такой уж страшный, что ходить к нему решался ой-ой, не каждый. Им мальцов пугали – съест, мол, вас, глупышей. Он, через нож кувыркаясь, носит шерсть – обращается в волка серого, в зоркого кречета. Такому людишку на зуб и делать нечего!
И понимает Ясна вдруг, где они, в какой беде, в какой глубине западни! Но раз она людям с дочками не нужна, то пусть сгинут они от проклятия колдуна. Только тихо в дому, и натоплено жарко так, что от сытости девочки валятся на тюфяк, и сопят, и Ясна садится их сон беречь. А за окнами ночь, дождь, молчаливая печь. А утром проснулась, и видит, что на полу сидит молодой еще парень, седой, как лунь. Подаёт Уле яблоко, сваренное в меду, улыбается, не предвещая ничем беду... Говорили ведь стар и уродлив лесной колдун! А этот красив, кареглаз и совсем не стар. Наверняка это морок зловещих чар!

Таня проснулась:
– Мама, хочу пи-пи!»
Ясна одними губами ей:
– Потерпи!
– Что терпеть-то, иди из дома да наискось. Туда, где стоит сарайчик для моих коз! – отвечает парень, и сносит Танюшку вмиг – в солнечный, запорожный утренний мир.
– Ты прости нас, что мы без спроса в твои ворота. Нынче ж уйдём, не серчай, не карай сироток. Не от хорошей жизни пришли, поверь!
Он двигается текуче, как дикий зверь.
– Когда-то мой дед слыл злым колдуном в округе. У него ходили медведи и волки в слугах, и сам он был оборотник не из простых. За него уже после народ и меня боялся. Трясся, как мелкие тощие серые зайцы, залегшие под трясущиеся кусты. Со злом ли ко мне вы?
– Да что ты, ни зла, ни худа! Хочешь, рабой твоей верной за корку буду, только на смерть меня с дочками не гони!
Он смотрит – и словно тьма клубится за ним. Любопытная, плотная, ластится к Уле дымом, протекает рядом с плечиками худыми. Возвращается Таня, темень и к ней стремится – тыкается в щеку, в живот, в ключицы, и как-то странно ласково вдруг шипит. После она оплетает прохладой Ясну – тьма скользкая, будто растопленный ломтик масла, упругая, словно ветер в ночной степи.
– Здрассствуй, красссавица! Рады тебе и детям! Больше не надо идти навсссстречу сссмерти!

***

Это старая-старая сказка о колдуне. Обращался он в волка и кречета при луне, взглядом мог навести хворобу и худобу. От него немало народа ушло в гробу. И жена была колдуну из чащоб под стать – управляла полётом птичьих огромных стай, ворожила, как говорят, на кровь и огонь. Танцевала ночами под небом совсем нагой. И тянусь к ней травы, гудела в стОпы земля, и шумели ели и стройные тополя. И дочери их тоже сведущи в колдовстве, потому и остались в лесу доживать свой век. Их имён не помнят, но люди глаголят старые, обладал тот колдун с его жёнкой великими чарами. А их сын – тот прославился пуще родителей, пуще сестричек. Десять сил он имел и не менее сотни обличий. Где тут правда, где ложь – разве же разберешь через время? Только лес помнит всё – даже то, что забыли в деревне.

Елена Холодова

1 апреля 2026 г.