Визит окончен

Мы с коллегой Сашей стоим у ворот дома престарелых. С утра все складывалось так, словно моему репортажу не суждено было случиться: опоздание на автобус с Балтийской, потеряли один диктофон в спешке, бежали по лужам, промокли до нитки. Но мы добрались, и я собираю весь свой профессионализм в кулак – уже знаю, что мне предстоит.
Я согласилась сама – слишком уж инициативная. Нужно было обставить все так, словно мы пришли рассказать о рае на земле, но в душе моей разверзлось пекло, и казалось – я в аду. Тот репортаж случился через год после того, как не стало бабушки, мне следовало это учитывать, когда я собирала свои микрофоны и шнуры в непромокаемый рюкзак.

И вот, мы внутри. Из маленьких комнатушек выглядывают жители дома, с интересом разглядывают нас, пришедших «с большой земли».
– Ну, как вы тут? – залихватски начинает Сашка, пожимая широкую руку Ильи Степановича. Офицер кинологической службы, он хорохорится, поглядывая на меня сквозь толстые линзы – кокетничает, я подыгрываю ему, делая вид, что не заметила - резинка трико сползла и виден памперс.

–  Вставайте сюда, к цветочку! Мы Вас сфотографируем. Дед Илья встает, поправляет штаны и рубашку, руки немного трясутся – нервничает. Саша щелкает затвором, поглядывая в окно, –  блин! – Так хотелось в беседке записать. Не запишем… – ветер!

Мы прощаемся с Ильей Степановичем, с ним беседы запланировано не было, я машу ему рукой. Он тихо кряхтит, присаживаясь на свою кровать – визит окончен.
В столовой все чисто, работницы дома скачут перед нами, как цирковые артисты -  пресса, нужно быть на позитиве. Но позитива, лично у меня - ноль и еще меньше. Обратно едем молча. Саша не выдерживает:

– ну ты, как всегда! Слишком близко к сердцу. Потом опять переписывать по сто раз, тебе это надо? Ты же профессионал, ты - журналист. У тебя не должно быть чувств!

Его слова ранят меня еще сильнее, чем Илья Степанович в памперсе на низенькой кровати. Я молчу, Сашка берет микрофон и подсовывает мне:

–  Пару слов для нашего телеканала?
–  Саш…

Он цокает и через мгновение достает наушники, я поворачиваюсь к окну маршрутки, оно похоже на потускневший экран старого телевизора на даче.

Мне часто вспоминается этот репортаж, когда я думаю о своем профессионализме, о своей объективности. Тогда очень обиделась на коллегу, не понимая, что Саша не был черствым, он просто пытался вытянуть меня из моей трясины «мне всех жаль, я пойду рыть землю носом, чтобы что-то изменить». Плюс, происходящему мы давали разную оценку. И объективность не равно безразличие. Саша - отличный корреспондент, и я, все-таки, научилась следовать его совету выпускать корреспондентские «зубы и когти». К моему великому удивлению, они у меня действительно есть.

Мы можем выйти на ринг или устроить дуэль на черной речке, чтобы поспорить может ли журналист быть объективным. Однозначного ответа нет, есть лишь мнения. И необъективная оценка событий…
Субъективизм, с одной стороны, неминуем, журналист - просто человек, имеющий за своими плечами опыт, чувства и личные качества. У издания есть свой вектор и коммерческие интересы, в обществе есть свои политические и экономические тенденции, медиа попадают в эту ловушку.

Вырваться из «матрицы» бывает непросто, во-первых, профессионал может быть сколько угодно компетентным и голодным до истины, но всей правды все равно не узнает, он тоже остается обманутым. Во-вторых, не быть в системе -  не существовать, и речь здесь идет не о смерти автора в материале. Независимым СМИ реже доверяют, а значит, читателей не так много - слово найдет своего читателя, но с большим трудом. Недавно я проводила небольшой эксперимент, который показал любопытные результаты, подтвердив мои подозрения: большинству людей объективность не нужна, их завораживают мнимые сенсации, скандальные срежиссированные ток-шоу и напористые журналисты на интервью - их приятно ненавидеть. Вспоминается Шекспировский Кориолан - человек, говоривший о правде тем, кто хотел просто хлеба… и зрелищ. И точно так же журналиста не хотят видеть правдивым, правда - это больно, а того, что причиняет боль, человек избегает. Да и промашек толпа не прощает: корреспондент не воспринимается, как отдельная единица, а значит, не понравился материал в газете - виновата газета, эту газету читать больше не хочу.

Однако в некоторых случаях, субъективность журналиста может носить положительный характер.

В годы Великой отечественной войны редакция газеты «Алтайская правда» совершала профессиональный подвиг. Корреспондент, редактор и карикатурист где-то лгали, а где-то просто не рассказывали правды. Маленькая двухполосная газета, выходившая раз в неделю, поддерживала боевой настрой большого Алтайского края. Новости ждали, над карикатурами смеялись, вырезали цитаты.

Мы никогда не узнаем, в самом ли деле они так верили в победу, ровно так же и не узнаем, разгадывал ли читатель постправду или же обманывался добровольно. В любом случае, сформированный редакцией информационный пузырек был не пропагандой, а защитой от безысходности и уныния.

Тот репортаж из дома престарелых не вышел. Пока редактор улаживал организационные моменты, получал согласие от руководства, инфоповод сгорел, мой материал перестал быть актуальным. Наверное, так даже лучше. Правда, за это время я поняла, что субъективизм причиняет меньше вреда, если у журналистов есть совесть.

И мое мнение, кстати, весьма субъективно.