За три минуты до весны. Аллен человек-буря

Глава 4. Аллен:человек-буря.

В десять лет мой мир надломился. Моя мама, Кэтрин, ушла навсегда, оставив после себя лишь пустоту и боль. Эта утрата стала для меня не просто горем, а настоящим переломом.

Мой крик "Мама, мама!" разрывал тишину больничной палаты, но она не слышала. Её тело лежало бездыханно, а я, маленький, беспомощный, умолял: "Не умирай!" Холод стен, запах лекарств – всё это сливалось в один кошмар. Отец, сжав мою руку, пытался оттащить, но я вцепился в кровать, в её жёсткий край, словно это могло удержать её рядом.

 "Несносный мальчишка!" – прошипел он, отрывая меня от того, кто был для меня целым миром.

После смерти мамы что-то внутри меня сломалось, и я не хотел, чтобы кто-либо видел мои страдания. Ночами, когда все спали, я тихо плакал в подушку, пытаясь заглушить эту невыносимую боль.

Однажды отец случайно застал меня за этим. Его слова, сказанные с презрением, врезались в мою память: "Слёзы – это слабость".
В тот момент я дал себе обещание: моё сердце будет заперто на ключ, и никто больше не увидит моих истинных чувств.

Отец Дональд после маминой смерти  изменился, словно что-то надломилось в нём, и он начал пить. И когда он выпивал,  становился другим человеком. Не отцом, а каким-то воплощением зла, которое обрушивалось на нас, детей.

Его крики, полные ненависти, сопровождали каждый удар. "Ублюдок!" – выкрикивал он, и в его голосе звучало такое отчаяние, будто он желал моего полного исчезновения: "Лучше бы тебя не было".

Наказания были частыми, и порой казалось, что повод для них был ничтожным. Малейшая провинность, любое непослушание – и вот уже в его руке появлялись розги. Но хуже всего было, когда дело касалось школы. Плохие оценки... это был приговор. Он бил сильно, безжалостно, и каждый раз я чувствовал, как боль пронзает меня насквозь.

Но даже в этом аду был один светлый момент, одна причина, по которой я терпел. Мой младший брат Брюс. Он был таким маленьким, таким беззащитным. И когда отец начинал бить, я всегда старался встать так, чтобы розги попадали мне, а не ему. Я прикрывал его собой, чувствуя каждый удар, но зная, что он в безопасности, хотя бы от части этой боли. Это было моим молчаливым обещанием маме, что я буду его защищать.

Я делал отцу всё назло. Он не любил меня, и я не знал, чем я перед ним провинился. Чтобы хоть как-то он обратил на меня внимание, я устраивал драки в школе, вёл себя плохо. Ещё сказался переходной возраст, я связался с плохой компанией.

Вечер был обычным: мы с ребятами сидели, пили пиво, и, как это часто бывает, градус веселья подтолкнул нас к глупостям. Дик, мой приятель, вдруг хлопнул меня по плечу и с ехидной улыбкой спросил: "Ну что, Аллен, покажешь, на что способен? Угонишь машину или спасуешь?" Все остальные тут же подхватили, и их смех, честно говоря, меня ужалил. Но я не из тех, кто показывает слабость.
"Да без проблем!" – ответил я, стараясь выглядеть максимально уверенно.

И вот, спустя какое-то время, я уже сидел за решеткой. Чтобы хоть как-то скрыть этот позорный эпизод, отец решил отправить меня подальше – в закрытую школу.

Мои последние слова отцу на прощание были жестоки: "Ты для меня умер, навсегда. Я больше не вернусь". Он принял их, но его лицо осталось совершенно спокойным, будто ничего не произошло. Он спрятал свои истинные чувства за маской полного безразличия.

И вот я попал в мир, где выживает сильнейший. Холодные стены, жестокие правила и подростки, которые сами — раненые звери. Я научился  прятать эмоции, не доверял никому. Я понял, что любовь и тепло — это слабость, за которую бьют, и  выжил, но внутри осталась пустота и вечный холод.

В нашей школе был парень по имени Том, который внушал страх всем без исключения. Его боялись даже учителя, настолько он был жесток.

Он постоянно издевался над младшими, особенно над Эндрю. Том не только морально унижал его, но и применял физическое насилие, доходившее до избиений. Однажды он даже покрасил Эндрю губы помадой. Я старался держаться в стороне, но одна ситуация переполнила чашу моего терпения.

Я увидел, как Эндрю, перевязав себе шею верёвкой, повис на люстре. Его тело начало судорожно дергаться, и он издавал хрипы. К счастью, я успел вовремя и снял его.

Он, захлебываясь слезами, прошептал: "Зачем ты меня спас? Я... я не хочу жить."
Я крепко сжал его плечо: "Эндрю, соберись. Я обещаю тебе, Том больше никогда не причинит тебе вреда."

Обещание я выполнил. Вся та ярость, что копилась во мне, обрушилась на Тома. Он получил по полной. И что самое интересное, после этого он словно сдулся, стал незаметным, тихим. А я, наоборот, ощутил в себе такую мощь, какой раньше и не знал.

Выйдя из стен закрытой школы, я не почувствовал облегчения, лишь твердую решимость. Домой я не вернулся. Это было окончательное решение: отец для меня перестал существовать, и я порвал с ним все связи.

Все мои силы были брошены на учёбу. Я готовился до изнеможения, и моё упорство было вознаграждено – я поступил на юриста. Это был не просто выбор, это была дань памяти моему деду. Он был единственным человеком, который по-настоящему понимал меня, единственным, кто видел во мне что-то большее.Я любил его безмерно, и его уход, так скоро после мамы, оставил меня наедине с миром, но и дал мне цель – продолжить его дело.

Вернулся я домой, когда  учился на третьем курсе. Приехал вместе с другом Ричардом.

Брюс, как дела?" – спросил я, внимательно глядя на брата. – "Отец тебя не притесняет?"

"Всё хорошо, старик. Очень рад тебя видеть," – ответил он с искренним теплом.

"Я приехал только к тебе, чтобы проведать," – сказал я, пытаясь скрыть под этой фразой всю свою неудовлетворенность и разочарование. – Здесь мне ловить нечего."

И вот, в тот самый день, совершенно случайно, я чуть не утонул в озере.

Плавал я всегда уверенно, как рыба в воде. Но в тот раз озеро словно ожило, обхватило меня своими холодными объятиями и стало тянуть вниз, будто хотело навсегда оставить у себя на дне
 Чувствовал, как силы покидают меня, уже мысленно прощался с жизнью...
И вдруг, как гром среди ясного неба, прозвучал детский зов о помощи: "Помогите! Человек тонет!"

Может, это и была моя судьба? Ричард, конечно, вытащил меня из этой передряги. Но вот кто именно звал на помощь, я так и не увидел.

После маминой смерти во мне пробудилась необычная способность – я стал видеть души людей насквозь, читать их, как открытую книгу, полную фальши и лжи. Эта способность стала моим оружием. Она помогала мне добиваться желаемого, манипулировать людьми, особенно женщинами, которые казались мне такими предсказуемыми.

Путь к тому, чтобы стать судьей, был для меня настоящим испытанием. Я боролся за свою независимость от отца и стремился доказать всем, что мои способности чего то стоят. Главной движущей силой, смыслом моей жизни стала непоколебимая вера в собственный успех и победу.

Я никогда не забуду своё первое заседание в качестве судьи.В тот день в зале суда развернулась драма, от которой сжималось сердце. На скамье подсудимых сидела женщина, мать троих детей, чья жизнь оборвалась в один миг, когда она, защищая себя и своих малышей, лишила жизни собственного мужа.

Её рассказ был пронзительным криком отчаяния. "Мне некуда было идти с детьми, – шептала она, – младшей дочке всего два года. Мой муж был настоящим тираном, абьюзером. Он избивал нас ногами, и меня, и детей. Я не хотела его убивать. Это была самозащита".

Слушая её, я чувствовал, как внутри всё переворачивается. Чисто по-человечески, мне было её невыносимо жаль. Её глаза, полные боли и безысходности, отражали годы страданий, унижений и страха. Она была загнана в угол, лишена выбора, и в тот роковой момент, когда её жизнь и жизни её детей висели на волоске, она сделала то, что, по её мнению, было единственным выходом.

Но закон суров, и убийство, каким бы ни были его мотивы, остаётся убийством. Этому нет оправдания, женщина превысила пределы самообороны. С тяжелым сердцем я вынес приговор: пять лет лишения свободы. А дети, у которых не осталось никого, кто мог бы о них позаботиться, отправились в детский дом.

Эта трагедия заставила меня задуматься: почему женщины терпят насилие? Почему они остаются в отношениях, которые разрушают их изнутри, калечат их детей? Неужели нельзя было предотвратить эту катастрофу? Неужели не было другого пути, чтобы спастись от жестокости, не прибегая к крайним мерам?

Жизнь, как известно, не сахар, и мне она подкидывала испытания не раз. Но я всегда выходил из них крепче, чем был. А потом появилась Джейн, и вот тут-то я понял, что такое настоящие трудности. Она была ослепительна, словно сошедшая с обложки журнала, и я, дурак, купился на эту внешность, а внутри оказалась пустота.

"Я люблю тебя. Не бросай меня!" – её голос дрожал, а взгляд был полон такого отчаяния, что казалось, она вот-вот рухнет. И я, измученный одиночеством и усталостью, не смог устоять. Поддался на эту, как я теперь понимаю, искусную манипуляцию. По глупости своей, связал с Джейн судьбу, и моя жизнь превратилась в нескончаемый кошмар.

Когда родилась дочка, я терпел всё: её постоянные скандалы, придирки, выходки, которые выжимали из меня все соки. Но ради дочери я оставался рядом. Джейн, конечно, чувствовала, что я её разлюбил. Я всё чаще пропадал на работе, дома появлялся редко.

Её слова, "Я тебе безразлична!", прозвучали как приговор, а затем она набросилась на меня, её кулаки обрушились градом. В её глазах горело безумие.
 "Успокойся, ты же ребёнка напугаешь", – я попытался привести её в чувство, резко встряхнув. Но это лишь спровоцировало новый виток ярости. С диким воплем она бросилась к кухне, и вскоре по дому разнёсся оглушительный звон бьющейся посуды, перемежающийся её пронзительными криками.

Последней каплей стала её измена. Я открыл дверь своим ключом — и сразу понял, что что-то не так. Тишина в доме была чужая, настороженная. В прихожей валялись её туфли — небрежно, одна на боку, и мужские ботинки, которых я не знал. Кожаные, дорогие, с узкими носами.

Я пошёл на звук. Из спальни доносилось приглушённое покашливание, потом смех — её смех, но какой-то другой, воркующий. Дверь была приоткрыта. Я толкнул её плечом.

На простынях — мятых, белых в утреннем свете — лежала Джейн. И рядом мужик. Лысоватый, с пивным животом, даже не обернулся. А она — наглая, спокойная — поправила длинные волосы и сказала:
— Что, любимый?
Слово «любимый» она вытянула, как жвачку на пальце. У меня аж затылок свело.
— Он настоящий мужчина, — выпалила Джейн, кивнув на лысого. — А ты слабак.

И засмеялась. Не истерично, нет — сыто, с каким-то удовольствием. Будто меня сейчас резали, а ей нравилось.

Я не помню, как вышел из спальни. В гостиной схватил чемодан — старый, с чёрным ремешком, кинул туда пару рубашек, паспорт, фотографию дочери. Остальное — дом, машину, счета — оставил. Ради неё. Ради дочери Люси, чтобы ей не пришлось выбирать между нами и чтобы Джейн не начала войну за опеку.

Когда я уже открывал входную дверь, она выскочила в коридор в одной его рубашке и закричала:
— Ты ничтожество! Пустое место! Будь ты проклят! Ненавижу тебя!
Я не обернулся. Но её голос всё равно сверлит ухо до сих пор — особенно по ночам, когда не могу заснуть.