В 1932 году Бориса Пастернака «пригласили на Урал, -- вспоминает жена Поэта, Зинаида Пастернак, -- пригласили на Урал посмотреть заводы и колхозы, познакомиться с жизнью в тех местах и написать что-нибудь об Урале. Поездка предвиделась на три – четыре месяца. Борис Леонидович поставил условие, что возьмёт с собой жену и детей.
Время это было голодное (об этом уже было сказано – В. К.), и семью поэта прикрепили к обкомовской столовой, где превосходно кормили и подавали горячие пирожные и чёрную икру.
А голодавшие крестьяне подходили к окну столовой, и просили хлеба. Пастернаки уносили хлеб в карманах – и раздавали его этим несчастным бедствующим людям. « Мы с трудом, -- вспоминает жена Поэта, -- выдержали там полтора месяца. Борис Леонидович весь кипел, -- не мог переносить, что кругом так голодают, перестал есть лакомые блюда, отказался куда-либо ездить и всем отвечал, что он достаточно насмотрелся. Как я ни старалась его убедить, что он этим не поможет, он страшно возмущался тем, что его пригласили смотреть на этот голод и бедствия и писать какую-то неправду, правду же писать было нельзя. <…>
Он стремился уехать в Москву. <…> Отговорившись болезнью Бориса Леонидовича, мы попросили взять нам билеты в Москву. <…> Меня поразила и ещё больше покорила новая для меня черта Бориса Леонидовича: глубина сострадания людским несчастьям. И хотя я на словах и не соглашалась с ним, но в душе оправдывала все его действия. <…>
По приезде в Москву Борис Леонидович пошёл в Союз писателей и заявил, что удрал с Урала… и ни строчки не напишет, ибо он видел там страшные бедствия: бесконечные эшелоны крестьян, которых угоняли из деревень и переселяли, голодных людей, ходивших на вокзалах с протянутой рукой, чтобы прокормить детей. Особенно возмущала его обкомовская столовая. Он был настроен непреклонно и требовал, чтобы его никогда не приглашали в такие поездки. Больших усилий стоило заставить его забыть это путешествие, от которого он долго не мог прийти в себя.»
Т. В. Иванова (жена писателя Всеволода Иванова) в своих воспоминаниях отметила характерную для Бориса Пастернака чрезвычайно преувеличенную манеру отвечать на все встречные душевные движения. «Дело происходило в 1933 году, -- вспоминала Тамара Иванова. – Мы встретились в гостях у Сергея Буданцева (известный в то время прозаик – В. К.). Тогда мы со Всеволодом только что вернулись из первой нашей совместной заграничной поездки. Всех присутствующих очень интересовали наши рассказы. Но Борис Леонидович, всегда так живо на всё откликавшийся, был неузнаваем. Он ничего не видел и никого не слышал, кроме Зинаиды Николаевны (его новой жены). Он глаз с неё не спускал, буквально ловил на лету каждое её движение, каждое слово. Она была очень хороша собой. Но покоряла даже не столько её яркая внешность жгучей брюнетки, сколько неподдельная простота и естественность в обращении с людьми… Когда мы собирались уходить, я услышала, что Вера Васильевна (жена Буданцева) предлагает Зинаиде Николаевне и Борису Леонидовичу остаться у них ночевать. Меня удивило не то, что Вера Васильевна оставляет москвичей, а то, что в буданцевских двух комнатах ни дивана, ни кушетки, вообще нет никакого другого ложа, кроме супружеской двуспальной кровати. Видимо, прочитав удивление в моих глазах, Зинаида Николаевна очень просто сказала: «А нам с Боренькой ведь всё равно, на чьём полу ночевать. У нас сейчас своего угла нет. Так вот и ночуем.» Бориса Леонидовича эти слова привели в неистовый восторг, он бросился целовать руки сперва Зинаиде Николаевне, благодаря её за то, что она такая чудесная, потом Вере Васильевне за то, что она их понимает и оставляет у себя, а под конец и мне, вовлекая и меня тоже в круг своего ликования, за что-то благодаря и меня…»
В 1934 г., с 17-го по 31 августа, в Москве проходил I cъезд Союза советских писателей. На съезд приехал и Пастернак: его выступление 29 августа на вечернем заседании было встречено овацией; его имя и заслуги упоминались в докладах многих участников съезда, Пастернак был назван одним из замечательнейших мастеров стиха нашего времени и поэтом очень крупного калибра. Борис Леонидович был избран членом правления Союза писателей.
Однако Поэт тяготился чрезмерным вниманием; кроме того, он был удручён фальшивым тоном, который господствовал на съезде; Пастернак говорил, что съезд не оправдал его надежд. Во время съезда произошёл такой эпизод (и это характерно для Пастернака):
<< Он (Пастернак) сидел в президиуме и всё время восхищённо улыбался, -- писал в своих воспоминаниях Илья Эренбург. – Когда пришла делегация метростроевцев, он вскочил – хотел взять у одной из девушек тяжёлый инструмент; она рассмеялась, рассмеялся и зал. А Пастернак, выступая, начал объяснять: «И когда я в безотчётном побуждении хотел снять с плеча работницы Метростроя тяжёлый забойный инструмент, названия которого я не знаю, мог ли знать товарищ из президиума, высмеявший мою интеллигентскую чувствительность, что в этот миг она в каком-то мгновенном смысле была сестрой мне и я хотел помочь ей как близкому и давно знакомому человеку…»>>.
Весной 1935 г. у Бориса Леонидовича началась тяжёлая нервная депрессия, сопровождавшаяся бессонницей. Поэт лечился в санатории, но это, увы, не помогало, он очень страдал. В это время в Париже открылся Международный антифашистский Конгресс писателей в защиту культуры. И Пастернака, несмотря на его решительный отказ и ссылки на болезнь, заставили поехать на Конгресс, в работе которого принимали участие многие видные писатели (заставили, потому что присутствия Пастернака на Конгрессе потребовали от Союза советских писателей организаторы Конгресса).
Андре Мальро, выдающийся французский писатель, представил Бориса Пастернака Конгрессу такими словами: «Перед вами один из самых больших поэтов нашего времени». А Николай Тихонов, выдающийся советский поэт, на том же заседании говорил о поэзии Пастернака восторженно и хвалебно. В статье Ильи Эренбурга для газеты «Известия» о выступлении Тихонова говорилось: «Когда Тихонов перешёл к оценке поэзии Пастернака, зал стоя, долгими аплодисментами приветствовал поэта, который доказал, что высокое мастерство и высокая совесть отнюдь не враги.»
Уж поскольку я сказал о том, как Николай Тихонов высоко ставил творчество Бориса Пастернака, хочу рассказать о дружбе Пастернака и Тихонова.
Скажу – в скобках: Николай Семёнович Тихонов – один из самых маститых и титулованных советских поэтов. Он – лауреат Ленинской и трижды – Государственной премии СССР.
Пастернак и Тихонов познакомились в начале 1924 года в лефовском кружке у Бриков. Тихонов привлёк внимание Пастернака своей недавно вышедшей книгой стихов «Брага». Он подарил её, надписав: «Борису Пастернаку, великолепному мастеру и собрату – человек «Браги» и «Орды» Николай Тихонов». Действенная поэзия войны и мужества вызывала горячие симпатии. За написанным виделась нелёгкая биография человека, недавно вернувшегося с фронтов мировой и гражданской войн; энергия и военная романтика были не выдуманными, кровно пережитыми (это о Тихонове так пишут – В. К.).
Н. Тихонов работал тогда над тремя поэмами сразу: «Красные на Араксе», «Шахматы» и «Лицом к лицу», и выразил желание познакомиться с поэмой Пастернака «Высокая болезнь». Он вспоминал впоследствии, как «для него и для Пастернака одновременно встал вопрос о выходе за пределы малой формы, которая перестала удовлетворять, и как они искали способов, не прибегая к фабуле, продвигать лирический материал на большие расстояния.» (Цитата из книги Лидии Гинзбург «О старом и новом». Л., 1982, с. 361). Вступление взято из книги «Переписка Бориса Пастернака», составление и примечания Е. В. Пастернак и Е. Б. Пастернака. В дальнейшем будут ссылки на этот источник.
Поскольку я рассказываю о переписке, о дружбе Бориса Пастернака и Николая Тихонова, я считаю своим долгом дать в моей композиции несколько стихотворений Тихонова. Первые два – из ярких сборников «Орда» и «Брага», с которых начался путь этого большого поэта к громкой славе.
Николай Тихонов.
Из сборника «Орда»:
***
Праздничный, весёлый, бесноватый,
С марсианской жаждою творить,
Вижу я, что небо небогато,
Но про землю стоит говорить.
Даже породниться с нею стоит,
Снова глину замешать огнём,
Каждое желание простое
Освятить неповторимым днём.
Так живу, а если жить устану,
И запросится душа в траву,
И глаза, не видя, в небо взглянут, --
Адвокатов рыжих позову.
Пусть найдут в законах трибуналов
Те параграфы и те года,
Что в земной дороге растоптала
Дней моих разгульная орда.
Из сборника «Брага»:
***
Не заглушить, не вытоптать года, --
Стучал топор над необъятным срубом,
И вечностью калёная вода
Вдруг обожгла запёкшиеся губы.
Владеть крылами ветер научил,
Пожар шумел и делал кровь янтарной,
И брагой тёмной путников в ночи
Земля поила благодарно.
И вот под небом, дрогнувшим тогда,
Открылось в диком и простом убранстве,
Что в каждом взоре пенится звезда
И с каждом шагом ширится пространство.
Тихонов – Пастернаку.
< Ленинград, 15 февраля 1924 г.>
<< Дорогой Борис Леонидович!
В Петербурге господствует седой провинциализм. Литература или трясёт жидкими рёбрами на диванах редакций, отарзаненных (роман Э. Берроуза «Тарзан» -- пер. с англ. Н. Каменщикова – Македонского. – Московский рабочий, 1922 – прим. Е. В. Пастернак и Е. Б. Пастернака) и опрощённых, или сделалась однодумкой, сидящей у моря и ждущей погоды.
Но море сейчас во льду, а погода – в нетях – каждый день – новое.
Отдельные поэтические кружки’ похожи на церковные кру’жки – звяканье медяков, падающих с религиозной отчётливостью на их дно, регистрируется верующими для укрепления неофитов.
Единственное утешение – у каждого желающего есть своя комната, где он может читать, что хочет, и говорить, о чём говорится. <…>
А между тем время и пространство вслушиваются друг в друга. Борис Леонидович, -- Вы написали поэму. (Речь идёт о поэме «Высокая болезнь» -- прим. Е. В. Пастернак и Е. Б. Пастернака). Больше того, Вы читали её в Москве.
Вы знаете, что каждое новое появление Ваше на страницах журналов встречается с особым вниманием.
Сейчас обретение целой поэмы – уже само по себе событие большой важности.
Но Вы, так редко балующий нас своими посещеньями, -- и на этот раз не измените своего правила.
Вас нельзя встретить ни в одном питерском журнале, в большинстве московских – тоже.
Значит – остаётся одно, Борис Леонидович, -- я должен оговориться – я не имею понятия о величине поэмы и о том, где она будет напечатана.
Но уже и кратких сообщений о ней довольно для того, чтобы я просил Вас: на каких угодно условиях пришлите её мне, я обязуюсь вернуть Вам экземпляр в самый кратчайший срок, в целости и сохранности – но я должен прочесть её.
Я сейчас по уши закопался в поэме. Я работаю сразу над тремя вещами. Для одной – из-за отсутствия точного материала нить рвётся ежеминутно – я еду весной на восток – венчать его с Россией Благодарнейший материал. (Подразумевается поэма «Красные на Араксе». – Ковш, 1925, № 1. Чтобы собрать материал, необходимый для её завершения, Тихонов летом 1924 г. ездил на Кавказ – прим. Е. В. и Е. Б. Пастернаков).
Вторая – «Шахматы» -- ругаемая и подругиваемая всеми. Она требует продолжения. С ней легче. Время работает за меня. Более компактного хаоса, чем эта поэма, не было и не будет.
Но третья вещь должна быть самой ясностью. Я перечитываю и рву написанное и снова пишу и снова уничтожаю. Или я или она. Вдвоём нам не будет места и отдыха. Я её выживу из памяти.
Понимаете, Борис Леонидович, до чего мне хочется видеть Вашу поэму. Я знаю из неё четыре строки – 4!! – Я знаю, что моя просьба громоздка – но я буду благодарен за себя и за будущее потомство (без иронии), если получу её.
В Питере живых людей надо искать днём с прожектором, а поэм не найдёшь ни с каким освещением.
Я сижу, как дерево в снегу, -- я закопан в поэмы, в английский язык, в изучение Востока, и всё сразу, и всё вдруг. Я не скучаю, но иногда мне нужно услышать настоящий голос, пересекающий пространство и организующий время.
Я жду Вашего голоса.
Я жду Вашей поэмы, Борис Леонидович, как только я кончаю свою, -- первый экземпляр я вышлю Вам.
Привет Вашим близким.
Крепко любящий Вас Ник. Тихонов.
15/II 1924.
Пастернак – Тихонову.
< Москва > 21/IV <19> 24
<< Напрасно, дорогой Николай Семёнович, обиделись Вы на меня и даже, как мне передавали, -- рассердились. Взаимное сношение поэтов требует большой веры друг во друга, и если я замедлил ответом, ваше воображенье должно было подсказать Вам какие угодно другие объясненья моего безмолвия, но никак не те, которые могут рассердить или обидеть. Вот видите, не будь у Вас сердца на меня, я прямо бы начал с извинений, теперь же случай проводит меня прямо к Вам мимо них.
Вы спрашивали о моей поэме. В начале зимы затеял я большую отчётную вещь, трезвую, сухую и немолодую, в представлении моём носились только: тон и размер, -- и всего менее я стал бы звать её поэмой, --да, затеял я, значит, её писать, и сделал глупость, показав её кое-кому на неделе же её первого возникновенья. Теперь этого не поправить, да и целая зима прошла, утвердив мою оплошность, и потребуются слишком длинные нитки, чтобы этот на год отплывший, непродолженный кусок приметать к продолженью, чем далее, тем менее терпимому и предвидимому. В той же форме, которой поспособствовали слабость воли, обстоятельства и прочая вспомогательная дребедень, порция этого многословия вскорости выйдет в «Лефе» (первая редакция поэмы «Высокая болезнь» напечатана в журн. «Леф», 1924, №1/5 – примеч. Пастернаков),и Вы успеете восхититься. Вчера я держал её корректуру и должен сказать, что по скуке и тупоумию это произведенье вполне совершенное. Когда Ахматова про Вас сказала, будто собираетесь Вы порвать навсегда (я не помню выраженья) с писаньем стихов «сюжетных» и «о чём-нибудь», я громко эту её фразу подхватил и за Вас порадовался, и под налётом этой темы и закончился ночной чай у Асеева, где все мы до этого читали, радовались друг другу, сожалели о брошенных молодых наших путях, кляли отклоненья и собирались встретить утро решительно переменившимися к лучшему (т. е. ставши прежними и новыми в одно и то же время).
Посылайте мне скорее всё, что Вами сделано нового. Вышло ли у Вас что-нибудь (отдельным изданьем) после «Браги» («Брага», М., Круг, 1922) – вторая книга стихов Тихонова. В 1924 г. отдельной книгой была издана поэма «Сами», М., ГИЗ, 1924 – примеч. Пастернаков). Вы поэт моего мира и пониманья, лучше не скажешь, и нечего прибавлять. В литературное коловращенье я не вставился и механически с частями шестерни не сообщаюсь. Вот от чего многого я не вижу и не знаю, с чем автоматически сталкиваются другие. Жалко, что, не читавши регулярно «Красной нови», пропустил несколько Ваших вещей. Их хвалили. Мне нравятся Ваши стихи в «России». (Стихотворение «Дождь», Россия, №1 – примеч. Пастернаков). Теперь вот что сделайте. Напишите точно, в каких именно номерах каких журналов Вы имеетесь, я их достану. У меня был очень тяжёлый во всех отношеньях год. Крепко жму Вашу руку.
Ваш Б. Пастернак.
Тихонов – Пастернаку.
25.4. <1924>, Ленинград.
Добрый день, дорогой Борис Леонидович.
Никакого не может быть даже разговора о том, что я имею сердце на Вас, -- вероятно, Анна Андреевна или гиперболический Виктор (А . А. Ахматова и В. Б. Шкловский – примеч. Пастернаков) мои простые слова – о том, что Вы долго не даёте никакой вести о себе, -- пересказали с каким-нибудь оттенком, не лишённым образности.
Я Вас очень люблю и поэтому когда-нибудь подыму сердце – с кем же и воевать, как не с теми, кого любишь, -- но это уже не в плане какой-либо обиды, а в движениии работы и радости. Вы один из тех немногих, с кем можно говорить о нашем труде нашими словами, обходясь без литературных адвокатов и адвокатствующих литераторов.
Поэму Вашу, несмотря на аттестацию, жду с нетерпением (о поэме «Высокая болезнь» -- прим. тех же – см. выше). Стих, как иноходец, узнаётся на ходу.
Что касается моих стихотворений, то следить за ними, читая из месяца в месяц «Красную новь» (тогдашний журнал – прим. моё – В. К.) и другие – не красные «нови», -- дело совершенно пропащее и убыточное.
В журналах я за год печатался не больше 5 – 6 раз, и то, чем я дорожу до некоторой степени, я покажу Вам лично по приезде в Москву (Тихонов постоянно жил в Ленинграде – В. К.). А приеду я не позже 10 мая, и обязательно (Тихонов приехал в Москву в июне 1924 г. и бывал у Пастернака – прим. Пастернаков).
Стихи же, печатавшиеся, -- печатались по причинам и в условиях, сходных с Вашими, даже не подменяя слабоволие – рассеянностью.
Единственное исключение за прошлый год, т. е. со времени «Браги» (1-я книга стихов Н. Тихонова – В. К.), составляют «Шахматы». Как их ни ругали все последними словами, я люблю их дикое и тёмное нагромождение. Почему? – не знаю. Я их люблю так же, как люблю смотреть на отряхивающихся от холодной ванны собак, с мокрой взвихренной шерстью, громадными глазами, опирающихся на лапы так, точно они впервые почувствовали их под собой.
У меня на руках есть цикл стихов о Юге (стихи из цикла «Юг» впервые опубликованы в альм. «Литературная мысль», кн. III. Л., Мысль, 1925 – прим. Пастернаков), в них я попробовал повеселиться, -- то же и в последней поэме «Лицом к лицу». В ней я подсчитал все зубоскальства балладного тона и сюжетные прейскуранты и убедился, что они износились и обнаглели. Я развалил поэму и повеселился при этом.
Может быть, как отряхивающаяся мокрая собака, -- не знаю. Не кажется ли Вам, Борис Леонидович, что слишком серьёзно, слишком серьёзно и тяжело, с мрачностью пишутся стихи за последнее время. Мне захотелось хохотать и улыбаться без спросу и без ограничения. Если это лишний грех – тем лучше. «Юга» ещё не знают в Москве. Если Вам скажут, что моя поэма никуда не годится, -- не верьте, если будут хвалить её за «хороший тон», -- не верьте. Сами можете не читать. <…>
Конечно, это не поэма, а всё та же отряхивающаяся собака.
Я Вас очень хочу видеть – и в Москву хочу – побродить. Я не читал ни одного Вашего стиха после «Тем и вариаций» (сборник «Темы и вариации» вышел в 1923 г. – примеч. Пастернаков), несмотря на упорнейшие розыски в журналах и альманахах. Я скучаю без Ваших стихов – серьёзно – по-настоящему. <…>
Как прошёл вечер «Литературное сегодня», с Ахматовой? (17 апреля 1924 г. в Москве, в помещении Консерватории, состоялся вечер журнала «Русский современник» -- прим. Пастернаков). Что касается литературной шестерни, в которую вы не «вставились», -- то в Питере и при желании этого нельзя было бы сделать. Здесь даже разбитое литературное колесо не сразу отыщешь. – Стоит ли жалеть об этом.
До скорого свидания.
Крепко жму руку.
Н. Тихонов.
Николай Тихонов. Из цикла «Юг».
***
Смотри кругом, красавица,
По щебяным наростам,
Здесь, как шакал, шатается
Войны вчерашней остов.
Пугая племя черепах
И развлекаясь заодно,
Катает ветер черепа
Потерянных скакунов.
За жадным держидеревом
Ползёт, вися на блиндажах.
Здесь юг тягался с севером
На выбранных ножах.
Темнейшее из лезвий,
У старой балки, нами,
Твоей рукою трезвой
Подобрано на память.
С кем был он, нож, повергнутый
В подгорные луга,
Кому давал ответ крутой
Некупленный слуга?
Кружился ли он пьяный,
Прося остановиться,
Глядя в глаза сурьмяные
Упрямицы станицы.
Имел ли подругу проще?
Иль с ним плясала тогда
Красношёлковыми рощами
Расшитая Кабарда?
…В ржавчину битва упала,
Иззубрив огонь и крик,
С лохматых стен перевала –
Весь мир снова юн и велик.
Чтобы справиться с материальными трудностями, Пастернак вынужден был поступить на службу (это я уже упоминал). Сначала С. П. Бобров предложил ему работу в области статистики: «Служба у меня обещает получиться по статистической части, -- сообщал Пастернак О. Э. Мандельштаму 19 сентября 1924 г. -- Так как я в юридических дисциплинах ничего не смыслю и вообще в отношении теории, как уясняется мне, гораздо наивнее, чем мог предполагать, то придётся мне на месяц засесть за разнообразные курсы, до преодоления которых не буду себя считать вполне человеком. Тем временем Я. З. Черняк – тогда сотрудник Института Ленина при ЦК ВКП (б) – привлёк Пастернака к участию в составлении библиографии зарубежных высказываний о Ленине. «Если бы Вас обо мне спросили, -- писал Пастернак Мандельштаму 31 января 1925 г., -- ответ один – занимаюсь библиографией (по Ленину), как оно есть и в действительности. Трудно, заработок мизерный». Издание этой библиографии… не осуществилось. Я уже дал в моём пастернакковском цикле отрывок из "Спекторского", где Пастерна говорит, как Он занимался подборм иностранной лениньяны -- В. К.
Тихонов – Пастернаку.
< Ленинград, декабрь 1924 г. >
Дорогой Борис Леонидович!
Давно собирался я писать Вам, да то одно, то другое задерживало, прямо держало за руки. – Я узнал от гостящих здесь перевальцев, что Вы занимаетесь статистикой или библиографией, -- кажется, я не так понял их – но это не важно. Значит, то, что Вы думали написать большое в прозе, опять отложили. Почему, Борис Леонидович? (Уж, не о будущем ли романе «Доктор Живаго» пишет здесь Николай Тихонов? – В. К.) Вас нигде не видно. Ни в одном журнале ничего нет. Когда же будет новая Ваша книга?
Я написал такую большую и сумбурную до глупости вещь – что сказать страшно. В ней около 600 строк и столько напихано туда разного, что дочитать до конца без отдыха невозможно. (Поэма «Дорога» опубликована в альм. «Ковш», (Кн. 2. Л., ГИЗ, 1925.) <…>
Одним словом, мой шашлык пережарен – а может быть, и наоборот.
Константин Федин кончил недавно свой роман «Города и годы». Роман толстый и почтенный. Веня Каверин написал повесть из жизни налётчиков: «Конец хазы».
Свою поэму я продал в альманах Госиздата. Думаю, что в феврале я забреду в Москву Тогда я расскажу Вам всякое про наши дела в Питере. <…>
Сейчас я работаю над приведением в порядок книги стихов, которая к весне должно быть будет собрана. (Эта книга стихов вышла в 1927 г. под названием «Поиски героя. Стихи 1923 – 1926 г. г., Л., Прибой. – Примеч. Пастернаков),
Что в ней будет и как это уложится – никому не известно, всего менее мне.
Напиши о себе хоть два слова, Борис Леонидович, -- а то мы питаемся одними слухами, а это очень немного.
Да, в «Русском современнике» -- выходит статья Тынянова «О поэзии», -- где о Вас есть несколько любопытных замечаний и, по-моему, верных. (В журн. «Русский современник», 1924, № 4 было напечатано начало статьи Ю. Н. Тынянова «Промежуток (О поэзии).» Публикация статьи оборвалась на гл. 8 (на 4-м номере журнал прекратился), тогда как анализу творчества Пастернака посвящена гл. 9. Полностью статья была напечатана в кн. Тынянова «Архаисты и новаторы» Л., Прибой, 1929, с посвящением Пастернаку, которого не было в журнальной публикации – примеч. Пастернаков).
Какой неожиданный поворот стиха у Асеева. Давно ли это? «Лирическое отступление» -- очень любопытно. (Поэма Н. Н. Асеева «Лирическое отступление» впервые опубликована в журн. «Леф», 1924, № 2. – Примеч. Пастернаков). Вы знаете, за что будет бороться сейчас стих – за интонацию и иронию. Есенин пьянствует в Персии. (С сентября 1924 г. по февраль 1925 г. С Есенин находился в Тифлисе, Баку и Батуме, где, в частности, писал свои «Персидские мотивы», М., Советская Россия, 1925. Примеч. Пастернаков.) Футуристский гиперболизм Маяковского перешёл в самый осмысленный и строгий анекдот или в сюжет. – Тут поезд идёт ещё, но идёт под откос. Может быть, действительно лирическое отступление будет объявлено скоро по всему фронту, но здесь за вами – слово.
<…>
Н. Т.
Николай Тихонов. Из сборника «Поиски героя»:
Дождь.
Работал дождь. Он стены сек,
Как сосны с пылу дровосек,
Сквозь меховую тишину,
Сквозь простоту уснувших рек
На город гнал весну.
Свисал и падал он точней,
Чем шаг под барабан,
Ворча ночною воркотнёй,
Светясь на стёклах, в желобах,
Прохладных капель беготнёй.
Он вымыл крыши, как полы,
И в каждой свежесть занозил,
Тут огляделся – мир дремал,
Был город сделан мастерски:
Утёсы впаяны в дома.
Пространства поворот
Блестел бескрайнею дугой.
Земля, как с Ноя, как сначала,
Лежала спящей мастерской,
Турбиной, вдвинутой в молчанье.
Тихонов – Пастернаку.
< Ленинград, февраль – март, 1925 г. >
Дорогой Борис Леонидович.
Я читал Вашу поэму, вернее, 1-ю главу («Спекторский») в «Ковше» у Груздёва. (Пастернак послал И. А. Груздёву, члену редколлегии «Ковша»,первую главу «Спекторского» и в письме просил показать эту главу Тихонову. Этим обстоятельством объясняется тот факт, что Тихонов ознакомился в редакции альманаха с полным текстом первой главы романа, отрывок из которой был напечатан во второй книге «Ковша», вышла в августе 1925 г. Любовная сцена в публикацию «Ковша» не входила. Полный текст глав 1 – 3 появился в 1925 г.; Круг,№ 5. – Примеч. Пастернаков). Борис Леонидович, -- это очень хорошо – любовная сцена – исключительна. Стихов такой прямоты и честности давно не было в русской поэзии. Трудности, которые Вы себе поставили задачей, велики – это видно уже и на проработанном материале, но ведь и работать стоит, только борясь и имея дело с какой-то новой и враждебной силой. Признаться, стихотворные экскурсии Маяковского всё больше похожи на прогулки совшкол. Зато Асеева «Лирическое отступление» очень человечно и очень звучит – чуть – чуть пахнет вивисекцией правда, но тут ничего не поделаешь. <…>
Возвращаясь к Вашей поэме, хочу ещё сказать Вам, что она, конечно, явление такое, что далеко оставит позади многое из написанного сейчас. Будете ли Вы писать её беспрерывно – или она будет являться неопределённо, по кускам? Ещё одно, что мне хочется узнать от Вас: будет ли в каждой главе заключаться самостоятельный эпизод – или они будут связаны непрерывностью и переходами из главы в главу? Правда ли, что триединство – до революции, революция и после неё – тоже найдёт место в композиции? Здесь Вашей поэмой очень заинтересованы, и это не любопытство. Она органична, и потому требования к ней очень повышены.
Я Вас очень люблю, Борис Леонидович, и потому рад, что Вы снова начали писать, и так писать. Вы сами знаете, какая редкость сейчас – настоящие стихи – с солью, с колкостью, и вместе с теплотой и силой.
Очень хочу приехать к Вам, в Москву, -- хоть ненадолго, да грехи не пускают. Думаю, что выберусь всё же в мае, -- тогда поговорим обо всём подробнее. Помните, как я нагрянул с Кавказа прошлой осенью и поднял переполох?
Зима эта была какая-то слишком общая и спешная, и проскочила она незаметно. Почему книги Ваших рассказов не видно в Ленинграде? (Пастернак Б. Рассказы, М. – Ленинград, Круг, 1925. – Примеч. Пастернаков). <…>
Как Вам понравился «Ковш»? Сидели, сидели, всё-таки кое-что высидели – сразу обрушилось на нашу голову, что это контрреволюция и проч. В общем, старая история. <…>
Итак, Борис Леонидович, -- до скорого свиданья. Если Вы напишете, буду очень рад. Я знаю, что Вы пишете очень редко, -- привет Вашей жене и Асееву.
Н. Тихонов.
Пастернак – Тихонову.
<Москва, 7 июня 1925 г.>
Дорогой Николай Семёнович!
Извиненья и выраженья чувств до Вас наверное своевременно доходили через других людей. Удивительно, что я Вас не написал по ознакомлении с «Дорогой» у Асеева («Я напишу сегодня Тихонову, -- сообщал Пастернак И. П. Груздёву. – Асеев привёз его замечательную «Дорогу» -- примеч. Пастернаков). Он её прочёл восхитительно, Вам так не прочесть. Потом я стал ждать выхода «Ковша» для дотошного её разбора. С такой безоговорочностью мне у Вас нравилась одна «Брага». Наибольшее впечатленье в слушаньи на меня произвели: тигр, осетинская пастушка, перевал через хребет. В особенности последний эпизод. Теперь говорю по воспоминанью. Я хотел было взять рукопись, но потом рассудил, что надо её привезти на дачу к Брикам. Теперь скоро её увижу. <…> У нас снята дача под Москвой., а переехать всё не удаётся, -- холода и безденежье. Когда будете тут, обязательно к нам (по-видимому, в Москве – В. К.). <…>
Вышел ли отдельной книжкой Ваш «Вамбери»? (Тихонов Н. Вамбери. Повесть для юношества. -- Примеч. Пастернаков). Я журнала не получаю и не читал. Его очень хвалят. Если вышел, пришлите.
Садофьев сказал, что большинство меня в Петербурге не принимает. В той форме, в какой он эту сентенцию высказал, это было некоторой новостью для меня, глубоко и до странности меня огорчившей. Врёт? Врёт?!
Вы всегда несправедливы к Маяковскому. Прав всё-таки оказался я в своём к нему отношении. Он написал «Парижские стихи», бесподобные по былой свежести . – Маяковский В. Париж, Московский рабочий, 1925. – Примеч. Пастернаков). <…>
Вы спрашивали, связным ли романом будет «Спекторский»? Да, надеюсь. Несвязного в нём пока лишь то, что в самый разгар работы над 2-ой главой мне пришлось всё побросать и наспех омолоди – виноват – омладенчиться. (Чтобы выбраться из долгов, Пастернак занялся детской литературой. «Карусель» напечатана в журн. «Новый Робинзон», 1925, № 9, илл. Н. Тырсы; отд. изд. – Л. ГИЗ, 1925; илл. Д. И. Митрохина; «Зверинец», написанный летом 1925 г., был издан позже (ГИЗ, 1929. – Примеч. Пастернаков. Эти детские стихи Пастернака – в моей композиции – я дал раньше -- вы, конечно, помните их – В. К.). Впадать в детство мне придётся, по всей вероятности, сплошь всё лето. Таковы обстоятельства. Долгов у меня столько, что я скоро стану державой. Вы, конечно, догадались, что я говорю о вещах для Маршака и Чуковского. Крепко вас целую.
Ваш Б. Пастернак.
В июле 1926 года Тихонов приезжал на неделю в Москву и останавливался у Пастернаков на Волхонке. Пастернак отправил жену (Евгению Владимировну – В. К.) с двухлетним сыном на лето в Германию к родителям, а сам остался в Москве один, чтобы поработать. Он писал сыну (Женёнку – В. К.), после отъезда Тихонова: «Знаешь, жил у нас в комнате, спал на диване дядя один, ты его не знаешь, а мама знает. Зовут его Тихонов Николай – дядя Коля. Та’к ты ему на карточке полюбился, что хотел он её со стенки снять и с собой увезти».
Вернувшись в Ленинград, Тихонов с удовольствием вспоминает эту «воздушную», «ералашную» неделю, проведённую в Москве.
Я заканчиваю цитировать письма Пастернака Тихонову и Тихонова Пастернаку – привёл их достаточно для того, чтоб вы, дорогие мои читатели, поняли, какая это была дружба двух больших Поэтов. Скажу только, что очень скоро они перешли на «ты» и письмо 1926 года Николай Тихонов подписал – «Любящий тебя Н. Тихонов» -- даже так! А Борис Пастернак подписывал письма Тихонову «Твой Б. П» или «Твой Б». Но два поэта не сумели сохранить дружеские отношения на всю оставшуюся жизнь. Исследователи Е. В. и Е. Б. Пастернаки пишут об этом так: Послевоенные отношения Пастернака и Тихонова отличаются сдержанностью… А последнее из писем довоенного времени датировано 1937-м годом. Но – ещё одно стихотворение Николая Тихонова. Из цикла «Стихи о Кахетии».
Цинандали.
Я прошёл над Алазанью,
Над причудливой водой,
Над седою, как сказанье,
И, как песня, молодой.
Уж совхозом Цининдали
Шла осенняя пора,
Надо мною пролетали
Птицы тёмного пера.
Предо мною, у пучины
Виноградарственных рек,
Мастера людей учили,
Чтоб был весел человек.
И струился ток задорный,
Все печали погребал:
Красный, синий, жёлтый, чёрный,
По знакомым погребам.
Но сквозь буйные дороги,
Сквозь ночную тишину
Я на дне стаканов многих
Видел женщину одну.
Я входил в лесов раздолье
И в красоты нежных скал,
Но раздумья крупной солью
Я веселье посыпал.
Потому, что веселиться
Мог и сорванный листок,
Потому, что поселиться
В этом крае я не мог.
Потому, что я прохожий,
Лёгкой тени полоса,
Шёл, на скалы непохожий,
Непохожий на леса.
Я прошёл над Алазанью,
Над волшебною водой,
Поседелый, как сказанье,
И, как песня, молодой.
19 глава о Б. Пастернаке
© Copyright: Владимир Калинченко, 2026
Свидетельство о публикации №126040103479
Свидетельство о публикации №126040103479
Рецензии