Прощенное воскресенье. Явар з калiнаю 2

— Что, батя, как тебе? Дожили и мы до свободы! — Захмелевший Руслан придвинулся к Леониду, чтобы выпить по-мужски, вдвоем. За наступившее наконец счастливое время — когда неважно, кто сидит в Киеве и что подписывает; когда отцу больше не нужно гробить здоровье на польского пана, а сам Руслан с каждым днем чувствует себя на своей земле все увереннее.

Леониду, повидавшему виды, нынешние времена доверия не внушали.
— Кабана тоже выпускают в загородку порезвиться, чтобы рахитом не заболел, — буркнул он. Продолжать мысль не хотелось: дай таким думам волю — закружат, охомутают, и весь свет станет немил. Не хотелось отбивать у единственного сына жажду жизни.

А корень у них был крепкий, жизнелюбивый — пока на деде Богуславе его не подрезали. Оттого, видно, и мужчины в роду — статные, плечистые. Лёня мужиков-маломерок вообще считал какими-то пришибленными: ни мешок муки на мельницу свозить, ни поле вспахать, ни крышу в сарае перекрыть — всё иди кланяйся, ищи помощи. В его философии такие недомерки рождались в вымирающих родах, где у родителей нет сил дать ребенку мощь. Как огород без навоза — захиреет.
После ужина, когда Богдаша уснул, а Марина с Надей прибирали со стола, Руслан выманил Галю на веранду.

— Галь, ты ж согласна ехать во Львов? — О лицее «Монада» заговорили сразу по приезде, пока между братом и сестрой еще не пробежала черная кошка. Руслан был вне себя от возмущения: как только до него дошло, что девчонка связалась в Питере с какими-то российскими «быками»! Теперь это стало его головной болью.

Галя тогда ничего не поняла. При чем тут вообще Руслан? Ну да, честь сестры, честь уважаемого в кругах этой его «Варты» человека — но не конец же света! Мало ли кто как живет: сходится, расходится... Он за сестру не ответчик.

— Что ты понимаешь! Что вы, бабы, вообще в этом смыслите! Нет, ты мне ответь: тебе хлопцев наших мало было? Да сегодня тебя бы человек пять замуж взяли только за то, что ты моя сестра!

Гале стало смешно. «Взяли» бы они её! А гарбуза; они не хотели? Ишь ты, выискались побратимы.
— Ты хочешь сказать, что у меня нет права голоса? Мама, ты слышишь?..
Марина уже вошла в комнату. Кивнув дочке — мол, иди погуляй, — она приготовилась осадить сына.

— Не очень-то расстраивай девочку в её положении, — начала мать. — И главное, заруби себе на носу: она не обязана соответствовать твоим требованиям.
Громкие пререкания с родителями в доме не приветствовались. Руслан только шумно вздохнул: «Ну, мамо!..»

Марина присела на диван и жестом пригласила сына сесть рядом. Она знала, как усмирить этот нрав. Свекор Богуслав был крут, на Советы держал зуб — и было за что. О Марине, полурусской-полупольке, он и слышать не желал, но Лёня настоял на своем. И прожили они душа в душу. Сам отец всегда говорил: ни одна другая женщина с ним бы не совладала. И чем бы всё кончилось? Сгинул бы, как брат Бронислав в лесах, потому что некуда было бы излить ярость и некому поддержать.
— Ты за что на сестру въелся? Скажи мне честно!

Руслан кипел, но что тут ответишь? В отличие от Галчонка, мать ловила каждое его несказанное слово.
Помолчав и поборовшись с желанием перечить матери, Руслан в конце концов махнул рукой.

— Мы еще посмотрим, кто из нас прав, когда дело дойдет до того, чья в тебе кровь.

Марина решила не усугублять: бабка надвое сказала — дойдет или не дойдет. Тут каждые четверть века всё ставят с ног на голову. «Ну, уедем на худой конец в Киев, — подумала она. — Там столпотворение вавилонское: кто станет разбираться, насколько ты украинец, поляк, русский или грузин?»

— Крови захотели? — Марина вздохнула. — Ладно, твоя «Варта» и лес — это я еще могу понять. Если в такие лихие времена никто не встанет у лесорубов на пути, мы тут скоро на гнилом болоте жить будем. Ни грибов, ни ягод, ни косуль не останется. Да и Лёня в лесничестве как-то подобрел, душой отошел. Я его после батрачества в Польше не узнавала — думала, не ровен час, повесится с горя.
Руслан вспыхнул. Ему тоже было горько за отца, которому на старости лет пришлось гнуть спину перед панами.

— Им всё мало было Волыни, — зло процедил он. — Опять за старое взялись.
— «Волыны» ваши дело решили? Вот и нечего их доставать! — Марину было не так-то легко сбить с панталыку. — Стволами размахивать — ума много не надо. Ты мне другое скажи: что здесь вообще делают чужие люди? Каким ветром их занесло? Что это еще за чеченцы?

Руслан не ответил бы матери правду, даже если бы захотел. Его «Варта Руха» держалась за корни, за землю для исконных жителей, как деды и прадеды. А Сашко Билый и его «братья»-чеченцы казались им не просто радикальными, а пугающими — именно таких, как мать. Гроза заходила со стороны «Спадчыны», куда из «Варты» уходили самые бесшабашные. Тот же Вячеслав, сын тети Раи.

Только на днях у отца на кордоне лесники толковали:
— Слышал, люди Билого в районе объявились? Опять на «Нивах» по лесам рыскают. Говорят, сам Сашко в Ровно приехал, с чеченскими шрамами и манерами...

— Да-а, не к добру это. Где Билый — там либо стрельба, либо такая политика, которую за версту обходить надо.

Что Руслан мог ответить на прямой вопрос? Играть на несколько фронтов — точно дождешься перестрелок, как в сороковые.

— Сыночка, ты лучше о себе думай, — подытожила Марина. — А с Галиными делами мы уж как-нибудь сладим.
На том и порешили.

А потом… Потом родился смешной чернявый малыш с длинными вьющимися волосами.
— Орёл! — дед Лёня счастливо улыбнулся: в третьем колене наконец-то пошли мужики. Глядя на жену, он прицокнул: — Таких у нас еще не было.

В семье воцарился мир. Когда Богданчика собрались крестить, Руслан не видел крестным никого, кроме себя: «Буду ему отцом. Почти родным по крови». Имя дали в честь деда, но, чтобы не перенимать его тяжелую долю, «Богу Слава» переиначили в «Богом Данный».

Отчество записали со слов Галины — Тенгизович. Тетя Рая предлагала «не портить хлопчику жизнь» и дать отчество либо деда (Леонидович), либо крестного (Русланович). Однако дед Лёня её осадил:
— Да у него порода на носу написана! Пусть привыкают. И вообще, неправильно лишать ребенка покровительства его рода. Чай, не подзаборный род-то?

Сегодня, после прощеных Троицыных поцелуев, Руслан напомнил Галине о своем предложении — выучиться на фармацевта:
— Голова у тебя светлая, Галь. Два года — не пять, пролетят не заметишь. Выдадут диплом, станешь в аптеке белой королевой сидеть, а не по площадям с «Кустом»; бегать.

За полгода дома Галя успокоилась, метания по свету притихли. Она всё чаще думала: «У меня есть сын, родители, брат — зачем мне снова что-то менять?» Но норовистый Руслан гнул своё:
— В «Варте» мы просто в оцеплении стояли. Теперь «Патриот Украины» — это уже про содействие государству, армии. Да не крути ты носом! Тебе же первой важно, чтобы нас, полесских, больше никто не раскулачивал.

— Нет, не понимаю, — спорила Галя. — Кому до меня есть дело? Ты помнишь, как взъерепенился дядька Андрусь: «Откуда грошы?» Как Надя твоя губки поджала?

Руслан поднял руку: «Погоди!»

— Нечего тут годить! — сестра рассердилась не на шутку. — Если это обучение такое дорогое, то, Русланчик, родной, «за чей счет банкет», как говорили у нас в Питере?

— «У вас в Питере»? — Руслан аж задохнулся и опешил. — Ты сравниваешь бандитов расейских с нашими патриотами?!

Подзадоривало брата еще и то, что он сам не определился до конца. Андрушкевич ему нравился — афганец, врач. В его программе всё было чётко: «национальное возрождение» и «здоровье нации». Попасть Галчонку в такую команду — считай, вытащить счастливый билет. А Билый с его чеченской бравадой и привезенной оттуда радикальной повесткой дня напрягал многих, и не только в Сарнах или Ровно. Надежда у таких, как Руслан, была в одном: когда-нибудь вся муть осядет, и Случь, как после паводка, очистится. Нужно только дождаться этого благословенного часа.
Галя не отвела взгляда. Ее, нежного Галчонка, было не так-то просто сбить с логической цепочки.

— При чем тут бандиты? — спокойно отозвалась она. — Ты же сам твердишь про корни. Так вспомни: мы же с тобой по роду — дети тех самых русских инженеров, строителей железных дорог. У нас с тобой Питер в крови, Руслан...

Прадеды там выучились и приехали, чтобы соединить Полесье с центром империи.
Эту тему в семье поддерживал покойный дед Павел. Так он оправдывал свою страсть к порядку и аккуратности. Он ничуть не злился на обходы участкового — в пятидесятые-шестидесятые это входило в прямые обязанности милиции. Участковый проверял всё подворье: за неухоженность, мусор или бардак не только на лицевой стороне, но и где-нибудь за сараем, нещадно штрафовали.

Дед следил, чтобы всё утилизировалось четко: металл и жесть — старьевщику, остальное — в отхожие ямы и прикопать. Еще Павел любил байку о том, как немецких хозяек приучали к стерильности: если во время обхода в доме видели грязное окно — по нему били палкой. Хрясь — и нет стекла!

— Вот так и порядок держится, — приговаривал он. — На страхе и совести.

Прапрадед Николай Морозов был, правда, не совсем из Питера — родом он был с Волги. В Горький в тридцать девятом уехал брат деда Павла — дед Петро. После его гибели на фронте нити родства оборвались сами собой. Павел всё надеялся: «Выйду на пенсию — поеду на родину предков», обещал взять с собой и детей. Да только авария на ЧАЭС спутала карты: умер он, так и не увидев, как красива та река Волга.

Об Андрушкевиче, между тем, хорошо отзывался не только Руслан, но и тетя Рая — она слышала его выступление на съезде учителей. В кои-то веки люди начали понимать: воспитание и обучение нельзя пускать на самотек, это будущее нации.
— Нация, не нация — ерунда это всё! — Галкины закадычные подруги давно погрязли в своих заботах, и той прежней близости, когда бежали друг к дружке по первому зову, уже не осталось. Но советоваться больше было не с кем, и Галя слушала их едкие замечания. — Главное — ты вырвешься отсюда на свободу. Из этой серости и захолустья. Это пока малыш маленький, тебе и присесть некогда, а через три года? Тебе — тридцатник! И что, будешь с мамой куковать? С кем ты здесь останешься — с этими опустившимися в лесах хозяевами?

— Почему они обязательно опустившиеся? Мой отец, твой, дядя Андрусь — люди как люди.
Тишина Полесья Галю не угнетала, наоборот: сходить по грибы-ягоды для неё было лучшим зарядом бодрости.

— Для жизни? Ты слепая или прикидываешься? — Подруги, в отличие от Гали, замечали в лесах больше странностей, чем очарования. — Что это за огороженные территории то тут, то там? Что за дубовые шалаши высотой с дом? А взрывы? Что они там такое раскапывают?

— Говорят, у нас тут алмазная жила идет, — неуверенно вставила Галя. — Так тетя Рая говорит, а она историк — будь здоров.
— Твоя тетя сама ничего не знает! Просто воодушевилась не на шутку, пытается воскресить дух «национальной свядомости» и исторический дух народа. А то, мол, всякий-разный норовит украинскую нацию на нет свести.

Галя про себя добавила: «Это она за отца, за Богуслава, пытается расквитаться с теми, кто свел его в могилу». В семье так и говорили: Раиса ударилась в историю, собирает редкие фото и архивные книги, чтобы таким странным способом поставить отцу памятник. Она была поздним, послевоенным ребенком — утешением для родителей, у которых из четверых детей до зрелости дотянули лишь Лёня и Рая.

Раиса, будучи даже старше Марины, выглядела не в пример последней  современной дамой с широким кругом политических интересов. Опасений мужа, Андруся, по поводу разбушевавшегося Билого она не разделяла: перебесятся, мол, а юнаков кто-то должен учить военному делу, живем-то в приграничье. Во главе угла для неё стояло создание Соборного государства на принципах общей справедливости. Племянницу тетя Рая благословила не задумываясь:
— Пусть они тут все от зависти слюной захлебнутся! — на фоне идей о Соборном государстве это звучало почти комично.

Слова подруг, как занозы, засели в голове, отравляя недавний праздничный покой. Галя вдруг осознала, а что если она останется и превратится в одну из них — вечно усталую, погрязшую в огородах и сплетнях о соседях.

Из всех разрозненных мнений — от страхов подруг до пафоса тети Раи — постепенно выкристаллизовалось решение: нужно ехать. Хотя бы для того, чтобы не куковать с мамой, а самой убедиться, чего стоят посулы Руслана. Осталось малое — показать себя с лучшей стороны. Она словно забыла, что две предыдущие попытки «оправдать ожидания» закончились крахом. В первом случае Семен Глусь прогорел с ресторанным бизнесом, а во втором — запуталась она сама.

Марина, занятая хозяйством, в споры о СНПУ, «Варте» и «Монаде» не вникала. Главное она поняла: Руслан пристроит сестру в приличный колледж, а Богданчик вырастет под защитой крепких мужских плеч. Конечно, во всех этих разговорах про «чистую державу» и лесные маевки сквозило что-то новое, но молодежь всегда хочет жить иначе, чем отцы, оставшиеся на бобах.

— Мам, а помните, когда ездили летом к тете Лене, всегда заходили в «Буратино»? — вдруг вспомнила Галя. — Какие там были пирожные! Я много где бывала, всякое пробовала, но таких больше — никогда.

Марина улыбнулась: как мало видела её девочка, если до сих пор помнит пирожные из ровенского кафе. Руслан звонко хлопнул в ладоши:
— Да что пирожные! Мам, а помните бутерброды с креветками в «Океане»? Это же… — Сын защелкал пальцами, подбирая слово, и кивнул сестре: — Как там про райскую еду говорят?
— Амброзия! — захохотала Галя.

Марина только махнула на обоих полотенцем: сущие дети! В эту минуту, словно разбуженный их смехом, закряхтел Богдан.

— Что, проснулся, горец полесских лесов? — Галя пошла к сыну, который едва не стал casus belli для семьи Ратичей.

Свой выход в свет Галя подготовила на ять. Выехали раненько — благо летом светает уже к четырем. За руль Руслан посадил Сашко, школьного приятеля сестры, чтобы ей было комфортнее ехать со своим, а не с чужим. Довольно быстро проскочили Костополь, Ровно, Дубно — и часа через четыре добрались до места. На подступах к городу остановились перекусить: копченое сало и мамины пирожки с вишней заметно подняли настроение.

Миновали центр. Колледж оказался небольшим зданием, чем-то напоминающим школу. Гале всё нравилось: ни пафоса, ни монументальных колоннад с атлантами. К десяти их ждали в небольшом офисе — то ли в редакции, то ли в консультационном центре, то ли во всём сразу.

Андрушкевич не стал держать ребят под дверью; напротив, всё выглядело так, будто их очень ждали. А ведь это был один из серьезнейших людей не только Львова. Руслана распирало от осознания собственного авторитета — заслуженного, надо сказать, ведь делам движения он посвящал себя без остатка.

Что удивило Галю — хозяин кабинета совсем не походил на спортсмена, хотя ребята всю дорогу твердили, что в карате ему нет равных в стране. На врача он действительно был похож. Или даже на аристократа из заграничного кино: тонкие черты лица, очень выразительные глаза.

Как Галя и ожидала, он заговорил о восстановлении демократии — о том, что любая целеустремленная девушка сможет стать уважаемой и обеспеченной, если будет к этому стремиться. Снова пошли речи о завоеванной свободе, которые Гале уже порядком поднадоели, и о том, что на таких, как Руслан, держится страна. Даже жестикулировал Ярослав Михайлович элегантно, по-светски.

«Заученно, — вдруг подумала Галя. — Это натренированность». Позже, когда она поделится этим наблюдением с братом, тот коротко отчеканит: «Это умение владеть телом».

Разумеется, Галю попросили рассказать о себе самое важное. Она пожала плечом: в автобиографии, которую они отправили неделю назад, по сути, было всё. Андрушкевич чуть улыбнулся и предложил сопровождающим подождать на улице — благо солнце было чудесное.

Галя сочла это профессиональным подходом: сложно дождаться откровенности при свидетелях. Она одобрила то, что психиатр (или психолог — разницы она особо не понимала) остался с ней один на один.

Она начала рассказывать о своей жизни, почти дословно повторяя написанное. Ярослав Михайлович подался вперед, сокращая дистанцию, — он был весь внимание. «Какие умные, внимательные глаза», — снова подумала Галя. Его открытый взгляд снял внутреннюю настороженность перед человеком, который в среде её брата считался непререкаемым авторитетом. Этот мужчина прошел огонь и воду, помогал ветеранам Афганистана и Чечни, но сейчас весь напускной флер рассеялся: перед ней сидел просто приятный собеседник.

Вдруг Галя почувствовала странное оцепенение. В горле нарастал металлический привкус. Сознание не то чтобы прояснилось — скорее, сместился фокус: передний план размылся, а детали фона проступили отчетливее. Это не было похоже на головокружение, но чувство пугало своей новизной. Свой голос Галя слышала как будто со стороны; он звучал замедленно, точно она прилежно отвечала у школьной доски.

Ее пугало, что она перестала осознавать смысл собственных слов. Внимание сузилось до одной точки — пронзительных глаз Андрушкевича. Весь кабинет — и скучные папки на полках, и черно-золотой плакат с резким, ломаным символом будущей державы — подернулся серой дымкой. Только эти глаза держали её, не давая провалиться в пустоту.

В горле саднило от металлической сухости. Гале казалось, что внутри неё, точно в старых часах, кто-то переставляет шестеренки. Мысли о маме, о Богданчике, о пыльных дорогах Костополя — всё стало мелким, ненужным. На освободившееся место вливалось что-то новое: стальное и безупречно правильное. Ей чудилось, что Андрушкевич даже не говорит, а транслирует смыслы напрямую — ясные и четкие. От этого становилось легко и тепло.

Придя в себя, она обнаружила, что сидит на самом краю стула, неосознанно подавшись к нему навстречу. Щеки горели, в сердце колотилось радостное, победное чувство. Она слышала свой голос — уверенный, звонкий — и поражалась, как не понимала таких простых вещей раньше.

— Да, Ярослав Михайлович! — Галя буквально светилась. — Теперь я точно поняла. Фармацевтика — это моё призвание. То, ради чего я приехала. Моя настоящая мечта!
Выйдя из офиса, Галя мгновенно заразила своим воодушевлением Руслана и Сашко. Парни, заметно уставшие от долгого ожидания, тут же приободрились. Когда Галя поцеловала брата в щеку и прошептала: «Меня примут!», Рус просиял, чувствуя себя героем дня.

Попасть из глухих Сарн на прием к лидеру националистического движения было почти невозможно, но Руслан сумел, договорился — и сестру включили в списки программы поддержки талантливой молодежи. Теперь обучение в дорогом медколледже стало реальностью: Галя прошла отбор, она понравилась «самому». Руслана буквально распирало от гордости и за себя, и за Галчонка. Решили пойти в кафе — отметить удачу и «посмотреть львов»: быть во Львове и не погладить каменные гривы считалось дурной приметой.

В тишине зала, под негромкий джаз, Галя вдруг осознала, что рассказала Ярославу Михайловичу даже сокровенное детское воспоминание. Вот она, маленькая, бежит по поваленному стволу через затон лесного ручья. Оступается и замирает на этом необъятном дубовом мостике. Чистейшая вода, точно лесное зеркало, вмещает в себя всё: кроны деревьев, просветы высокого неба, старый дуб и саму девочку. Галя долго-долго лежит на теплом дереве, вглядываясь в «ту себя» — отраженную, зыбкую — и гадает: о чем сейчас думает та девочка в воде? Фантазия уносила её в такие дали, о которых сегодня она уже и не помнит. А потом то ли лягушонок разбил зеркальную гладь, то ли ветка хрустнула… Галя пружинкой подскочила и помчалась домой — скорее рассказать придуманную сказку бабушке Ядвиге.

«Может, это и есть та самая сказка?» — Галя с нежностью смотрела на довольного брата и гордого Сашко, который чувствовал себя причастным к легенде их мира.