Литературные посиделки. Зимний вечер

Вечер за окном выдался по-настоящему пушкинским: небо затянуло серой хмарью, а ветер пытался вышибить стёкла, жалобно подвывая в печной трубе. В гостиной же было тепло и пахло ванилью — тётушка Прибауточка как раз выставила на стол огромное блюдо с пышущими жаром плюшками. Одна из них, самая румяная, немедленно откатилась к краю и была поймана тётушкиной ловкой рукой.
Друзья давно не собирались таким составом. На самом почётном месте в кресле-качалке восседал Аполлинарий Пустозвонный — в неизменном бархатном жилете цвета спелой вишни. На его плече, деловито поправляя крошечный красный галстук, устроился Енот. Гость с Марса сегодня был настроен на серьёзный лад: перед приходом он даже отполировал когти. Рядом, поджав ноги и закутавшись в плед с кистями, сидела Ируська — щека её была чуть испачкана сахарной пудрой, но она этого не замечала. Арья Старк устроилась на ковре у камина, меланхолично подтачивая кинжал о край каменной плиты. Камень тихонько скрипел в такт ветру.
— Почтеннейшее собрание! — Аполлинарий театрально кашлянул и поднял вверх указательный палец. — Хватит пустословия. Пора подкормить наши души. Сегодня мы препарируем классику. Александр Сергеевич, «Зимний вечер». Прошу!
Он зачитал строки про бурю, мглой кроющую небо, и про бедную нянюшку, затихшую у окна. Голос у него был хорошо поставленный, слегка раскатистый, и на слове «завоет» Ируська невольно покосилась на окно. Когда эхо его голоса затихло, в комнате на секунду стало слышно только потрескивание поленьев. Первым подал голос Енот. Его голос звучал чуть скрипуче, с лёгким марсианским акцентом, и всякий раз, когда он волновался, правое ухо у него непроизвольно подёргивалось:
— Слушайте, земляне, я вот что скажу. Этот ваш Пушкин — гений атмосферы. — Енот сделал паузу и шмыгнул носом, словно и впрямь учуял что-то в воздухе. — На Марсе пылевые бури красные, сухие и злые, там только песок в зубах скрипит. А тут... «вихри снежные». Я прямо чувствую эту влажность и холод. Но мне не нравится этот момент про «спой мне песню». Если тебе страшно и одиноко, надо не петь, а идти на кухню и мыть яблоки. Труд лечит меланхолию! И почему он спрашивает няню, что она замолкла? Может, у неё просто системный сбой от такого давления атмосферного?
— Это не сбой, Енот, — вздохнула Ируська, отламывая кусочек плюшки и рассматривая его с видом знатока. — Это она просто задумалась. Мне вот очень грустно от этой «ветхой лачужки». Представляете, каково это — сидеть в темноте, когда всё завывает? — Она обхватила колени руками и на миг стала похожа на ту самую нянюшку. — Мне не понравилось, что автор такой пессимист. Мог бы написать: «Зато у нас есть свечи и чай». Но образ с веретеном — это пять баллов. Очень успокаивает.
Арья Старк подняла взгляд от кинжала. Огонь камина отразился в лезвии маленькой вспышкой.
— Веретено — это хорошо. Из него можно сделать колышек, если кто-то решит вломиться в дверь. — Она провела пальцем по кромке лезвия, проверяя заточку. — Мне нравится этот стих. Он честный. Когда Зима приходит, мир именно такой — воет как зверь и плачет как дитя. Пушкин явно видел что-то за Стеной. Но вот это «выпьем с горя»... Я бы предпочла горячее вино со специями. С горя пить — только реакцию терять. Враги не спят, даже когда буря.
— Ой, милые мои, ну что вы всё про мечи да про системные сбои, — запричитала тётушка Прибауточка, разливая чай по чашкам с такой же невозмутимостью, с какой, верно, разливала его сорок лет подряд. — Александр Сергеевич-то про любовь писал! Про ту самую, тихую, которая в старой кружке прячется. — Она поставила чашку перед Арьей с таким видом, будто это был аргумент. — Мне вот только «буря мглою» не нравится — слишком уж много шума. У нас в деревне говорили: «Коли ветер в трубе поёт — значит, домовой сердится». Надо было Пушкину горбушку хлеба за печку положить, глядишь, и буря бы стихла, и нянюшка бы развеселилась.
— Тётушка, это же метафора! — Аполлинарий воздел руки к потолку с таким видом, словно взывал к высшим силам. — Это экзистенциальный вихрь! Енот, ты как считаешь, «сердцу будет веселей» от кружки или от рифмы?
Енот задумчиво почесал лапкой за ухом — правым, подёргивающимся.
— От кружки — только временно. От рифмы — навсегда. Я, как марсианин, ценю структуру. У него стих как кристалл — грани чёткие. — Он прищурился, словно и впрямь разглядывал кристаллическую решётку. — Но я бы добавил в конце строчку про то, что за облаками всё равно светят звёзды. А то как-то слишком приземлённо получилось.
Он помолчал секунду, слез с плеча Аполлинария и деловито прошествовал к окну. Из кармашка жилетки была извлечена мятая пачка «Беломора». Енот привычным движением отворил форточку — в комнату немедленно ворвался клочок зимней ночи — и выпустил в темноту густое медленное облако дыма. Облако помедлило у форточки, словно раздумывая, и растворилось в буре.
— Енот, — раздался голос тётушки Прибауточки с интонацией, не предвещавшей ничего хорошего. — Ты бы поберёгся. Оно, может, на Марсе енотам и ничего, а только лёгкие — они у всех одни. Даже у инопланетных.
Енот виновато подёргал правым ухом, но папиросу не потушил.
— Зато жизненно! — отрезала Арья и вдруг — совершенно неожиданно — улыбнулась. — Хороший стих. Колючий.
Когда последняя плюшка исчезла, а чайник окончательно остыл, друзья поняли, что расходиться им совсем не хочется. За окном ветер сделал особенно злобный выпад — дом скрипнул, огонёк свечи на столе качнулся, — и все невольно придвинулись чуть ближе к камину.
— Ну что, — Аполлинарий обвёл всех взглядом. — Полагаю, первый блин не вышел комом?
— Совсем не комом! — Ируська радостно захлопала в ладоши, и с её щеки наконец слетела сахарная пудра. — В следующий раз давайте Лермонтова? У него тоже про всякие бури есть.
— И про коней, — добавил Енот. — Кони на Земле забавные, не то что наши кратеры.
— Решено! — подытожил Аполлинарий. — Литературным посиделкам — быть. В следующий четверг жду всех здесь. Тётушка, с вас — ватрушки!
— Будут вам и ватрушки, и шанежки, — ласково пообещала Прибауточка и долила всем чаю, хотя никто не просил. — Лишь бы душа радовалась.
Друзья договорились встретиться снова, и даже буря за окном, казалось, поутихла — то ли признав поражение перед теплом этой странной, но такой искренней компании, то ли просто утомившись завывать без толку.