9-я глава о Б. Пастернаке

           «Пастернак имеет большой, очень большой успех, особенно среди молодёжи. Его стихи из напечатанных и ненапечатанных сборников ходят по рукам, переписанные друг у друга. Впервые обозначилась тогда  и так сразу  засияла его слава», -- вспоминает поэтесса  и мемуаристка Евгения Кунина. Но… Он не купался в… лучах» славы, обрушивавшейся на него, «не ослеплялся  ею» (опять – Кунина).  Скорее, он преуменьшал её значение. «Я знаю, -- писал Борис Леонидович, -- что меня… так же быстро покатят вниз, как вкатили, меня не спрашиваясь, наверх, -- на высоту, вполне условную, и ещё  не заслуженную, и малопонятную.»

                О Пастернаке  вспоминает и Ольга Петровская (познакомилась она с поэтом в 1922-м году):
                «…Пастернак, словно яркий пришелец с каких-то неведомых южных гор, -- говорящий на каком-то своём особом наречии, сначала как будто в трудном, не вполне понятном, но в какое-то неуловимое мгновение его речь вдруг становится дивно и легко разрешимой, захватывающе интересной, наполненной ясным и глубоким смыслом. <…>
                В то время имя поэта Бориса Пастернака было на устах у всех людей, близких к литературе, -- молодых и немолодых, новаторов и приверженцев классики. Естественно, что новое знакомство очень взбудоражило нас, подарив радостное удивление, граничившее с восхищением, -- уж очень неожиданна была эта встреча (говоря «нас» Петровская – поэтесса, переводчица, мемуаристка – имеет в виду себя и своего мужа – Владимира Силлова; о нём я скажу ещё – позже – В. К.).
                Поэт ушёл, а в ушах долго ещё звучал его голос, схожий с густым, мелодичным гудением органа. Вспоминалось чередование высказанных им серьёзных мыслей с неожиданной шуткой, нередко оборачивавшейся каламбуром, а то и парадоксом. Борис Леонидович в беседе был внимателен, самокритичен и смешлив. Временами задумчив, уходил в себя.
                Потом, когда встречи участились, впечатление первоначального удивления сгладилось, уступив место большому расположению. Отношения стали взаимно доброжелательны.»
                И ещё вспоминает Петровская:
                << Перед отъездом из Читы в Москву мы с мужем получили удостоверения о том, что направляемся в Московский университет. Но мы опоздали к началу учебного года, пришлось думать о поступлении в другой вуз. Посовещавшись с друзьями, написали дорогому учителю, профессору Марку Константиновичу Азадовскому, -- он усиленно рекомендовал избрать Ленинградский университет. Асеев советовал поступать в Брюсовский институт.
                Переезд в Ленинград осложнялся отсутствием квартиры – в Москве же была тёплая комната, работа. Решили поступать в Высший литературно-художественный институт, возглавляемый  Валерием Яковлевичем Брюсовым.
                При переводе из одного института в другой в то время сдавать экзамены не требовалось. Но нужно было пройти собеседование с «самим Брюсовым», которого все очень боялись, считая его чрезмерно требовательным, сугубо академичным и вообще сухим человеком.
                Я, как и все, трепеща, отправилась на это испытание. К моему удивлению, Валерий Яковлевич стал задавать совсем нетрудные вопросы по истории литературы, попросил указать и прочесть отрывки из любимых классиков, коснулся вопроса методологии. Со всем этим я справилась. Вдруг он спросил:
                -- А из современных поэтов кого вы знаете?
                Я прочла «Кумач» Асеева, «Левый марш» Маяковского. Валерий Яковлевич, удовлетворённо кивая, слушал не перебивая.
                -- А о Пастернаке слышали?
                -- Да, немного. (Я в то время уже была знакома с Борисом Леонидовичем, знала много его стихов.)
                -- Можете прочесть что-нибудь? – с оттенком недоверия спросил Брюсов.
                Я стала читать:
                Сестра моя – жизнь и сегодня в разливе
                Расшиблась весенним дождём обо всех…

                Валерий Яковлевич движением руки останавливает меня и подхватывает:
                Но люди в брелоках высоко брюзгливы
                И вежливо жалят, как змеи в овсе.

                Затем, не поставив точки, делает паузу, давая мне возможность продолжать.
                Я послушно читаю:
               
                У старших на это свои есть резоны.
               Бесспорно, бесспорно смешон твой резон…

              Валерий Яковлевич в унисон:

              Что в грозу лиловы глаза и газоны
               И пахнет сырой резедой горизонт…

             И выжидательно смотрит, чтобы я продолжала. Таким образом, поочерёдно мы с Валерием Яковлевичем дочитали всё стихотворение до конца. По его глазам и по всему его виду ясно было, что процесс такого совместного чтения ему понравился. Так я убедилась, что миф о недоступности, сухости и чёрствости был совершенно необоснован.
                Особенно меня обрадовало внимание Брюсова к современным поэтам, в то время далеко не всеми признанным; его прекрасная память и любовь к лучшим поэтам – старым и новым. <…>
                Я рассказала Борису Леонидовичу о своём экзамене у Брюсова. Ну и хохотал же он  тогда! Я даже пыталась обидеться. Не удалось. Борис Леонидович явно был доволен поведением Валерия Яковлевича и стал рассказывать о Брюсове – большом поэте, учёном, переводчике почти всех корифеев иностранной поэзии, создателе литературно-художественного института в Москве. С огромным уважением Борис Леонидович оценивал работы Брюсова, восхвалял эрудицию Брюсова, его богатейшую память, влюблённость в поэзию, колоссальную работоспособность, неиссякаемую энергию.»
                В 1926 г. Пастернак напишет стихотворение «Брюсову». Напишет он его после смерти Валерия Яковлевича (Брюсов умер в 1924-м). Но такое впечатление, словно он написал его при жизни своего старшего коллеги (обращается к нему как к живому – как будто только что торжественно отметили юбилей Валерия Яковлевича Брюсова (в 1923-м ему исполнилось 50 лет).

Я поздравляю вас, как я отца
Поздравил бы при той же обстановке.
Жаль, что в Большом театре под сердца
Не станут стлать, как под ноги, циновки.

Жаль, что на свете принято скрести
У входа в жизнь одни подошвы: жалко,
Что прошлое смеётся и грустит,
А злоба дня размахивает палкой.

Вас чествуют. Чуть – чуть страшит обряд,
Где вас, как вещь, со всех сторон покажут
И золото судьбы посеребрят,
И, может, серебрить в ответ обяжут.

Что мне сказать? Что Брюсова горька
Широко разбежавшаяся участь?
Что ум черствеет в царстве дурака?
Что не безделка – улыбаться, мучась?

Что сонному гражданскому стиху
Вы первый настежь в город дверь открыли?
Что ветер смёл с гражданства шелуху
И мы на перья разодрали крылья?

Что вы дисциплинировали взмах
Взбешённых рифм, тянувшихся за глиной,
И были домовым у нас в домах
И дьяволом недетской дисциплины?

Что я затем, быть может, не умру,
Что, до’ смерти теперь устав от гили
Вы сами, было время, поутру
Линейкой нас не умирать учили?

Ломиться в двери пошлых аксиом,
Где лгут слова и красноречье храмлет?..
О, весь Шекспир, быть может, только в том,
Что запросто болтает с тенью Гамлет.

Так запросто же! Дни рожденья есть.
Скажи мне, тень, что ты к нему желала б?
Так легче жить. А то почти не снесть
Пережитого слышащихся жалоб.

                И снова – из воспоминаний Ольги Петровской (никак я с ними не расстанусь):
                << Когда я узнала от Бориса Леонидовича о его «музыкальной трагедии», мой профессиональный интерес стал перерастать в живое любопытство к нему как к человеку. Я с детства  много занималась музыкой, в ранней юности двоилась между музыкой и поэзией, и психологически это пробудило у меня большой интерес к Борису Леонидовичу. Я рассказала ему о неприятном случае при выступлении на концерте, когда меня подвела музыкальная память, и о том, что окончательно отказалась от профессии музыканта, целиком отдавшись литературе.
                Борис Леонидович задумался. Потом сказал:
                -- Всё это так. Но как же вы обойдётесь без музыки?
                -- Я буду не без музыки, а без профессии музыканта, -- ответила я.
                После этого Пастернак стал рассказывать о дружбе его семьи со Скрябиным, о своём поклонении творцу «Поэмы экстаза». Я очень любила произведения Скрябина, поэтому живой рассказ Бориса Леонидовича о композиторе захватил меня чрезвычайно.
                Бывая у нас, Борис Леонидович иногда садился за рояль и… начинались его изумительные импровизации. Светлыми они не были; чаще это было трагическое, темпераментное размышление. Небольшие арабески, экспромты лились почти беспрерывно – трудно было отличить конец одной вещи от начала последующей.
                Порой светлая напевная мелодия, неожиданно влившаяся в тревожное повествование, успокаивала боль предыдущих фраз. Мелодия эта  держится недолго, она ускользает неожиданно, как и пришла. И опять тревога вопрошающая, настойчивая, сильная… Всё это – как самоутверждение, как миросозерцание. Невольно вспоминались строки:
              Я клавишей стаю кормил с руки
               Под хлопанье крыльев, плеск и клёкот.
               Я вытянул руки, я встал на носки,
               Рукав завернулся, ночь тёрлась о локоть.

                И было темно. И это был пруд
                И волны. – И птиц из породы люблю вас,
                Казалось, скорей умертвят, чем умрут
                Крикливые, чёрные, крепкие клювы.

                Да, да, вот они, те самые стихи, читанные нам Асеевым ещё в Чите! Вот они, глубокими корнями проросшие в памяти! Они опять зазвучали, слившись с образом автора стихов – поэта, музыканта. Это сопоставление, пришедшее ко мне во время его игры, поразило меня своей необычной образностью и правдой.
                Я никогда не просила Бориса Леонидовича играть – дожидалась, пока он сам сядет за рояль. И если это случалось, искренне радовалась такому прекрасному подарку, тем более что это бывало довольно редко.
                Музыка сдружила нас ещё и потому, что любимые композиторы были у нас – общие.>>.