8-я глава о Б. Пастернаке

             В период  между  двумя революциями 1917 г. – февральской и октябрьской, --  Борис Пастернак  написал много произведений – и стихов,  и прозы.
             << К этому же времени, -- пишет Д. С. Лихачёв, -- относится и его наибольшее сближение с Маяковским. В поисках Маяковского он видел высокий образец и оправдание революционного новаторства. Его отношение к поэзии Маяковского характеризуется «восхищённым отталкиванием». Оно было необходимо, , чтобы остаться самим собой, и это было далеко нелегко. >>. Об отношении этих двух крупнейших поэтов мы ещё будем говорить.   
                А теперь – о важнейшем периоде жизни и творчества Бориса Пастернака. – Таким временем стало для Него лето 1917-го г. Этим летом Он создаёт стихи, которые   в 1922 г. составят книгу «Сестра моя – жизнь».
Книга имеет подзаголовок «Лето 1917 года.»
Этот подзаголовок поэт объяснил в послесловии к «Охранной грамоте»: «…Я видел лето на земле, как бы не узнававшее себя, естественное и доисторическое, как в откровенье. Я оставил о нём книгу. В ней я выразил всё, что можно узнать о революции самого небывалого и неуловимого.» 8 мая 1926 г. Пастернак писал М. Цветаевой: « Лето 1917 г. было летом свободы. Я говорю о поэзии времени и о своей». Само название книги, в которой  нашло отражение «это знаменитое лето 1917 года в промежутке между двумя революционными сроками», когда, «казалось, вместе с людьми митинговали и ораторствовали дороги, деревья и звёзды» (выпущенная глава «Сестра моя – жизнь» из очерка «Люди и положения»), Пастернак объяснил в стихотворении 1936 г. «Все наклоненья и залоги…»:

               Казалось альфой и омегой –
                Мы с жизнью на один покрой;
                И круглый год, в снегу, без снега,
                Она жила, как alter ego,
                И я назвал её сестрой.

           Книга несколько раз дополнялась Пастернаком – в 1919-м и 1920-м г. г. Сохранилась также машинопись книги, подготовленная для издательства З. И. Гржебина – в этом издательстве  книга и была напечатана – в 1922 г. в Москве, а в 1923 г. – в Берлине. Помимо этого автографы 13 стихотворений были вписаны в тетрадь, которую Пастернак послал В. Я. Брюсову.
Книгу «Сестра моя – жизнь» Пастернак посвятил  Лермонтову. Поясняя смысл посвящения, Пастернак писал: << Я посвятил «Сестру мою – жизнь» не памяти Лермонтова, а самому поэту, как если бы он ещё жил среди нас, -- его духу, всё ещё действенному в литературе.  Вы спрашиваете, чем он был для меня летом 1917 года? – Олицетворением творческой смелости и открытий, основанием повседневного свободного поэтического утверждения жизни >> (цитата из письма Ю. Кейдену от 22 августа 1958 г.; пер. с англ.).
         И открывается книга стихотворением «Памяти Демона.»

Приходил по ночам
В синеве ледника от Тамары,
Парой крыл намечал,
Где гудеть, где кончаться кошмару.

Не рыдал, не сплетал
Оголённых, исхлёстанных, в шрамах.
Уцелела плита
За оградой  грузинского храма.

Как горбунья дурна,
Под решёткою тень не кривлялась.
У лампады зурна,
Чуть дыша, о княжне не справлялась.

Но сверканье рвалось
В волосах и, как фосфор, трещали.
И не слышал колосс,
Как седеет Кавказ  за печалью.

От окна на аршин,
Пробирая шерстинки бурнуса,
Клялся льдами вершин:
Спи, подруга, лавиной вернуся. 

                Какое стихотворение – по-лермонтовски Мощное!!
                <<Стихотворение, помимо поэмы Лермонтова (это цитата из коммент. К 1-му тому Собр. соч. Б. Пастернака – В. К.), очевидно, соотносится с иллюстрациями М. А. Врубеля к «Демону» (напр., с рисунком «Демон у стен монастыря»). А вот цитата из письма  Пастернака к И. Буркову от 23  июня 1945 г.: «…Лермонтов именно в Прянишниковском иллюстрированном издании  <…> оказал на меня почти такое же влияние, как Евангелие – и пророки…»

                А вот стихотворение, давшее название книге:
               
Сестра моя – жизнь и сегодня в разливе
Расшиблась весенним дождём обо всех,
Но люди в брелоках высоко брюзгливы
И вежливо жалят, как змеи в овсе.

У старших на это свои есть резоны.
Бесспорно, бесспорно, смешон твой резон,
Что в гро’зу лиловы глаза и газоны
И пахнет сырой резедой горизонт.

Что в мае, когда поездов расписанье
Камышинской веткой читаешь в купе,
Оно грандиозней святого писанья
И чёрных от пыли и бурь канапе.

Что только нарвётся, разлаявшись, тормоз
На мирных сельчан в захолустном вине,
С матрацев глядят, не моя ли платформа,
И солнце, садясь, соболезнует мне.

И в третий плеснув, уплывает звоночек
Сплошным извиненьем: жалею, не здесь.
Под шторку несёт обгорающей ночью
И рушится степь со ступенек к звезде.

Мигая, моргая, но спят где-то сладко,
И фата – морганой любимая спит
Тем часом, как сердце, плеща по площадкам,
Вагонными дверцами сыплет в степи.

               «Сестра моя – жизнь», -- третья по счёту книга Бориса Пастернака -- поставила его в ряд лучших русских поэтов. Она дала 32-летнему Пастернаку почувствовать себя профессиональным поэтом в полном смысле слова…

                Но ещё стихи из книги «Сестра моя – жизнь». Стихотворение «Весенний дождь» -- отклик Пастернака на февральскую революцию 1917-го г.

Усмехнулся черёмухе, всхлипнул, смочил
Лак экипажей, деревьев трепет.
Под луною на выкате гуськом скрипачи
Пробираются к театру. Граждане, в цепи!

Лужи на камне. Как полное слёз
Горло – глубокие розы, в жгучих
Влажных алмазах. Мокрый нахлёст
Счастья -- на них, на ресницах, на тучах.

Впервые луна эти цепи и трепет
Платьев и власть восхищённых уст
Гипсовою эпопеею лепит,
Лепит никем не лепленный бюст.

В чьём это сердце вся кровь его быстро
Хлынула к славе, схлынув со щёк?
Вот она бьётся: руки министра
Рты и аорты сжали в пучок.

Это не ночь, не дождь и не хором
Рвущееся: «Керенский, ура!»,
Это слепящий выход на форум
Из катакомб, безысходных вчера.

Это не розы, не рты, не ропот
Толп, это здесь пред театром – прибой
Заколебавшейся  ночи Европы,
Гордой на наших асфальтах собой.

                Комментарий к стихотворению:
26 мая 1917 г. в Москву приехал военный министр Временного правительства А. Ф. Керенский, в 2 часа дня в Большом театре был устроен концерт – митинг в честь его приезда (на котором выступал с чтением стихов К. Бальмонт). Толпа на площади приветствовала Керенского, его «вынесли из театра на руках и посадили в автомобиль» (цитата из газ. «Власть народа», 27 мая 1917 г.). Е. Виноград вспоминала, что в тот день  была с Пастернаком на Театральной площади (о любви поэта к Елене Виноград – рассказ впереди).


                И – ещё стихи из этой Великой Книги:

                Определение творчества.

Разметав отвороты рубашки,
Волосато, как торс у Бетховена,
Накрывает ладонью, как шашки,
Сон и совесть, и ночь, и любовь оно.

И какую-то чёрную доведь*,
И – с тоскою какою-то бешеной,
К преставлению света готовит,
Конноборцем над пешками пешими.

А в саду, где из погреба, со льду,
Звёзды благоуханно разахались,
Соловьём над лозою Изольды
Захлебнулась Тристанова захолодь.

И сады, и пруды, и ограды,
И кипящее белыми воплями
Мирозданье – лишь страсти разряды,
Человеческим сердцем накопленной.

                ________________
                *Доведь – шашка, проведённая в край поля, в дамы. (Примеч. Б. Пастернака.)

                Выход книги «Сестра моя – жизнь» вызвал одобрительные отклики современных советских критиков Д. Мирского, И. Розанова, А. Лежнева, Я. Черняка. Исключительно высоко оценили книгу Бориса Пастернака О. Мандельштам, М. Цветаева, В. Брюсов, Н. Асеев. В «Охранной грамоте» Пастернак пишет, что, прочтя «Сестру мою – жизнь» В. Маяковскому, «услышал от него вдесятеро больше, чем рассчитывал когда-либо от кого-нибудь услышать».
                В лирических стихах книги «Сестра моя – жизнь» отразилась история отношений Бориса Пастернака и Елены Виноград, в замужестве Дородновой, их встречи в Москве  1917 г., её отъезд в начале июня, две поездки Пастернака к ней в Романовку и в Балашов в июле и сентябре 1917-го г. Первые стихотворения книги были написаны на листах, вклеенных в экземпляр книги «Поверх барьеров» -- 17 (он, к сожалению, утерян).

Вот одно из стихотворений Пастернака, посвящённых Елене. Здесь посвященье указано:

Я и непечатным
Словом не побрезговал бы,
Да на ком искать нам?
Не на ком и не с кого нам.

Разве просит арум
У болота милостыни?
Ночи дышат даром
Тропиками гнилостными.

Будешь, -- думал, чаял, --
Ты с того утра виднеться,
Век в душе качаясь
Лилиею, праведница!

Луг дружил с замашкой
Фауста, что ли, Гамлета ли,
Обегал ромашкой,
Стебли по ногам летали.

Или еле-еле,
Как сквозь сон овеивая
Жемчуг ожерелья
На плече Офелиином.

Ночью бредил хутор:
Спать мешали перистые
Тучи. Дождик кутал
Ниву тихой переступью

Осторожных капель.
Юность в счастье плавала, как
В тихом детском храпе
Наспанная наволока.

Думал, -- Трои б век ей,
Горьких губ изгиб целуя:
Были б дивны веки
Царственные, гипсовые.

Милый, мёртвый фартук
И весок пульсирующий.
Спи, царица Спарты,
Рано ещё, сыро ещё.

Горе не на шутку
Разыгралось, на’веселе.
Одному с ним жутко.
Сбесится, -- управится ли?

Плачь, шепнуло. Гложет?
Жжёт? Такую ж на щеку ей!
Пусть судьба положит –
Матерью ли, мачехой ли.

• Елена – имя героини книги «Сестры моей жизни», и в то же время имя царицы Спарты – Елены Спартанской, и героини «Фауста» Гёте.

              А теперь – ещё 2 стихотворения – только я не знаю, имеют ли они какое-либо отношения к Лене Виноград. Мне кажется – эти два тоже относятся к любовной лирике Бориса Пастернака.

                ***

                Мой друг, ты спросишь, кто велит,
                Чтоб жглась юродивого речь?

Давай ронять слова,
Как сад – янтарь и цедру,
Рассеянно и щедро,
Едва, едва, едва.

Не надо толковать,
Зачем так церемонно
Мареной и лимоном
Обрызнута листва.

Кто иглы заслезил
И хлынул через жерди
На ноты, к этажерке
Сквозь шлюзы жалюзи.

Кто коврик за дверьми
Рябиной иссурьмил,
Рядном сквозных, красивых,
Трепещущих курсивов.

Ты спросишь, кто велит,
Чтоб август был велик,
Кому ничто не мелко,
Кто погружён в отделку

Кленового листа
И с дней Экклезиаста*
Не покидал поста
За тёской алебастра?

Ты спросишь, кто велит,
Чтоб губы астр и далий
 Сентябрьские страдали?
Чтоб мелкий лист ракит
С седых кариатид
Слетал на сырость плит
Осенних госпита’лей?

Ты спросишь, кто велит?
-- Всесильный бог деталей,
Всесильный бог любви,
Ягайлов и Ядвиг**.

Не знаю, решена ль
Загадка зги загробной,
Но жизнь, как тишина
Осенняя, -- подробна.            

• Экклезиаст – название книги Ветхого завета.
• * Ягайло и Ядвига – литовский князь и польская королева, чей брак привёл к объединению Литвы и Польши (1386 г.).

                ***

Любить, -- идти, -- не смолкнул гром,
Топтать тоску, не знать ботинок,
Пугать ежей, платить добром
За зло брусники с паутиной.

Пить с веток, бьющих по лицу,
Лазурь с отскоку полосуя:
«Так это эхо?» -- и к концу
С дороги сбиться в поцелуях.

Как с маршем, бресть с репьём на всём.
К закату знать, что солнце старше
Тех звёзд и тех телег с овсом,
Той Маргариты и корчмарши.

Терять язык, абонемент
На бурю слёз в глазах валькирий,
И в жар всем небом онемев,
Топить мачтовый лес в эфире.

Разлёгшись, сгресть, в шипах, клочьми
Событья лет, как шишки ели:
Шоссе; сошествие Корчмы;
Светало; зябли; рыбу ели.

И раз свалясь, запеть: «Седой,
Я шёл и пал без сил. Когда-то
Давился город лебедой,
Купавшейся в слезах солдаток.

В тени безлунных длинных риг,
В огнях баклаг и бакалеен,
Наверное, и он – старик
И тоже следом околеет».

       -----------------------------------
Так пел я, пел и умирал.
И умирал, и возвращался
К её рукам, как бумеранг,
И – сколько помнится – прощался.

      Маргарита… корчмарша… валькирии – музыкальные образы из опер «Фауст» Ш. Гуно, «Борис Годунов» М. Мусоргского, «Валькирия» Р. Вагнера.
                В предисловии к – уже посмертному – сборнику стихов Пастернака – я прочитал о Нём: «Оторванность от мира социальных бурь сильно ограничила силы этого выдающегося поэта.» Да, конечно, Пастернак не писал революционных стихов, как, скажем, Маяковский или таких стихов, как «Реквием» Анны Ахматовой. Но написал же он стихотворение о выступлении Керенского – министра Временного правительства – я его дал – раньше – в моей композиции о Пастернаке. Или -- В 1918-м году он написал стихотворение «Русская революция»:

Как было хорошо дышать тобою в марте
И слышать на дворе, со снегом и хвоёй
На солнце, поутру, вне лиц, измен и партий
Ломающее лёд дыхание твоё!

Казалось, облака несут, плывя на запад,
Народам со дворов, со снегом и хвоёй
Журчащий, как ручьи, как солнце, сонный запах
Всё здешнее, всю грусть, всё русское твоё.

И тёплая капель, буравя спозаранку
Песок у желобов, грачи, и звон тепла,
Гремели о тебе, о том, что иностранка,
Ты по сердцу себе приют у нас нашла.

Что эта изо всех великих революций
Светлейшая, не станет крови лить; что ей
И кремль люб, и то, что чай тут пьют из блюдца.
Как было хорошо дышать красой твоей!

Казалось, ночь светла, как копоть в катакомбах,
В глубокой тишине последних дней поста
Был слышен дёрн и дром, но не был слышен Зомбарт
И грудью всей дышал Социализм Христа.

Смеркалось тут… Меж тем, свинец к вагонным
                дверцам
(Сиял апрельский день) – в дали, в чужих краях
Навешивался вспех ганноверцем, ландверцем,
Дышал локомотив. День пел, пчелой роясь.

А здесь стояла тишь, как в сердце катакомбы,
Был слышен бой сердец. И в этой тишине
Почудилось: вдали, курьерский нёсся, пломбы
Тряслись, и взвод курков мерещился стране.

Он, – «С Богом, -- кинул, сев; и стал горланить, --
                к чёрту! –
Отчизну увидав, -- чёрт с ней, чего глядеть!
Мы у себя, эй жги, здесь Русь, да будет стёрта!
Ещё не всё сплылось; лей рельсы из людей!

Лети на всех парах! Дыми, дави и мимо!
Покуда целы мы, покуда держит ось.
Здесь не чужбина нам, дави, здесь край родимый,
Здесь так знакомо всё, дави, стесненья брось!»

                ___________

Теперь ты – бунт. Теперь ты – топки полыханье
И чад в котельной, где на головы котлов
Пред взрывом плещет ад Балтийскою лоханью
Людскую кровь, мозги и пьяный флотский блёв.

              Пастернак рассказывал о посещении матросской казармы зимой  1917/18 г.: «Огромные сугробы лежали на улицах, люди были заняты более важными делами – тут не до уборки снега. Жизнь в Москве неистово полыхала. На нашей улице, теперь обычной оживлённой магистрали большого города, в которой нет ничего особенного, -- на этой улице была тогда одна из казарм революционных матросов. Приятель, встретившийся мне на улице, попросил проводить его до того дома, который они занимали. Я пошёл, чтобы взглянуть в переменчивое лицо революции.»
             В 1919 г. Борис Пастернак пишет стихотворение «Матрос в Москве»,-- об  (без промежутка)
одном из революционных матросов:
 
   Я угадал его, лишь только
            С прудов зиме
Мигнул каток шестом флагштока
             И сник во тьме.

Был чист каток, и шест был шаток,
                И у перил,
У растаращенных рогаток,
                Он закурил.

Был юн матрос, а ветер – юрок:
                Напал и сгрёб,
И вырвал, и задул окурок,
                И ткнул в сугроб.

Как ночь, сукно на нём сидело,
                Как вольный дух
   Шатавшихся, как он, без дела
                Ноябрьских мух.

Как право дуть из всех отверстий,
                Сквозь всё -- колоть
Как ночь, сидел костюм из шерсти
                Мешком, не вплоть.

И эта шерсть, и шаг неверный,
                И брюк покрой
Трактиром пахли на Галерной,
                Песком, икрой.

Москва казалась сортом щебня,
                Который шёл,
В размол, на слом, в пучину гребней,
                На новый мол.

Был ветер пьян, -- и обдал дрожью:
                С вина – буян.
Взглянул матрос (матрос был тоже,
                Как ветер, пьян).

Угольный дом напомнил чем-то
                Плавучий дом:
За шапкой, вея, дыбил ленты
                Морской фантом.

За ним шаталось, якорь с цепью
                Ища в дыре,
    Солёное великолепье
                Бортов и рей.

Огромный бриг, громадой торса
                Задрав бока,
Всползая и сползая, тёрся
                Об облака.

Москва в огнях играла, мёрзла,
                Роился шум,
А бриг вздыхал, и штевень ёрзал,
                И ахал трюм.

Матрос взлетал и ник, колышим,
                Смешав в одно
Морскую низость с самым высшим,
                С звездами – дно.

                ____________

            Как зверски рявкать надо клетке
                Такой грудной!
Но недоразуменья редки
                У них с волной.

Со стеньг, с гирлянды поднебесной,
                Почти с планет
Горланит пене, перевесясь:
                Сегодня нет!»

В разгоне свишущих трансмиссий,
                Едва упав
За мыс, кипит опять на мысе
                Седой рукав.

На этом воющем заводе
                Сирен, валов,
Огней и поршней половодья
                Не тратят слов.

Но в адском лязге передачи
               Тоски морской
Стоят, в карманы руки пряча,
             Как в мастерской.

Чтоб фразе рук не оторвала
              И первых слов
Ремнями хлещущего шквала
                Не унесло.