4-я глава о Б. Пастернаке

                В 1909 г. Борис окончил гимназию и поступил на юридический факультет Московского университета. Вскоре он перевёлся  на философское отделение историко-филологического факультета. Он совмещает занятия философией и литературой. О начале стихописания Бориса размышляет его брат Александр в своих воспоминаниях: << Что изменилось в брате? Ничего! А ведь об этом-то брат впоследствии в «Охранной грамоте» (автобиографическая повесть Б. Пастернака – В. К.) и записал, что «тщательно скрывал от друзей», я же добавлю – и от семьи – свои «признаки нового несовершеннолетия»! Как хорошо сказано! Да, да, он так тщательно скрывал их, что даже я, сидящий за одним с ним столом, живший с ним бок о бок, ни о чём подобном и не подозревал!
                Меня часто спрашивают, глядя  выжидательно  в глаза, когда же Борис стал действительно писать стихи, надеясь от меня-то получить точный и исчерпывающий ответ. Увы, увы! Как на вопрос ответить, когда сам автор так тщательно ото всех скрывал эту пору? Ведь даже в «Охранной грамоте» он не уточняет этой даты, ни разу её не называя.   
                Отрывок, относящийся к встрече со Скрябиным, где решалась его судьба композитора и музыканта, кончается тем, что «на другой день» брат «и исполнил» совет Скрябина перевестись с юридического на филологический, на философское отделение. Перевод был осуществлён в 1909 году. Никаких намёков на возможность начала стихописания мы пока ещё не находили (простите за то, что я порой повторяюсь, но дело в том, что сейчас я не просто рассказываю о Борисе Пастернаке, но цитирую воспоминания его брата – В. К.). В отрывке, относящемся по смыслу текста уже к переходу на 1910 год, мы читаем признание, что «музыка, прощание с которой я только ещё откладывал, переплеталась у меня с литературой…» Здесь важны слова «я только ещё откладывал». Изменил же мой брат музыке только ради философии, а не литературы. <…> «Музыка… переплеталась у меня с литературой». С литературой, но не с поэзией, -- это существенно! Литературой, упомянутой здесь братом, было его увлечение прозой – А. Белым, затем Стендалем… или Конрадом и Джойсом… О стихах или о стихотворчестве брата мы ничего ещё не слышим даже по «Охранной грамоте» тех времён. Даже упоминая о кружке «Сердарды» (то есть о 1910 – 1911 г. г.), он вспоминает, что принят был туда «на старых правах музыканта»  («Сердарда» -- поэтический кружок, куда ходил Борис Пастернак в 1909 – 1913 г. г. -- В. К.)…      
                Записав эти слова, -- продолжает вспоминать Александр Леонидович Пастернак, -- я неожиданно задумался. Я вдруг ясно                (без промежутка)
ощутил, что начало стихотворной деятельности брата следует искать в том периоде его жизни, когда он окончательно от нас оторвался, начав жить на отлёте. Когда мы перебрались на Волхонку, где ему была обеспечена жизнь в семье, он предпочёл одиночество, снимая комнату в близлежащих переулках – то в Гагаринском, с бульвара, то в Лебяжьем, с Ленивки, то в Савеловском, что с Остожёнки. Его обособленная жизнь была нам огорчительна и приписывалась нами, по своей непонятности, совсем иным потребностям, -- ему же такая свободная жизнь была наинадёжнейшей гарантией: прячась от всех, особенно же от нас, наилучшим  образом заниматься тем, что «тщательно скрывал от друзей», то есть стихотворчеством. <…> Мне сейчас стало ясно представляться, что действительно… год 1911-й был для него годом перелома и перестройки
всей его жизни. То, что ранее было лишь случайным или спорадической «первой пробой» (в «Охранной грамоте» -- «стихотворные опыты»), началом деятельности считать никак нельзя. Вспомним: в годы гимназии брат неплохо рисовал, от случая к случаю, не испытав тяги внутренней потребности; так, возможно, было и с музыкой; может быть, и с философией, что было в его жизни только преходящими периодами. Со стихотворчеством было совсем иначе >>. Но мы к этому ещё вернёмся и довольно-таки скоро я продолжу цитировать воспоминания А. Л. Пастернака о начале стихотворчества его великого брата.
                Пока он совмещает занятия философией и литературой.      

(обычный промежуток)






               
                В 1912 г. Пастернак едет в немецкий город Марбург (в Марбургском университете была очень сильная философская школа, возглавлял которую Герман Коген): весь летний семестр он занимается в этом университете философскими дисциплинами. Он делает большие успехи, но его преследуют мучительные сомнения в правильности выбранного пути.
                Но не только философия занимает Пастернака во время его философских занятий. Он впервые полюбил, Иду Высоцкую, девушку, по его более поздним словам, из богатого дома (она была из семьи чаеторговцев Высоцких).  Он помогал ей готовиться к экзаменам, когда в 1908-м г. они оба, закончив гимназию (одновременно) готовились поступить в университет. И вот теперь им предстоит встретиться в Марбурге, в Германии. Когда Пастернак шёл на свидание с Идой, он был полон надежд на взаимность его любви. Но… она отказала ему. Спустя 4 года Пастернак пишет стихотворение, которое назвал «Марбург» --
в нём он воскрешает события 4-хлетней давности. Один из ранних шедевров Поэта, который со временем станет Гордостью русской Поэзии…

Я вздрагивал. Я загорался и гас.
Я трясся. Я сделал сейчас предложенье, --
Но поздно, я сдрейфил, и вот мне – отказ.
Как жаль её слёз! Я святого блаженней.

Я вышел на площадь. Я мог быть сочтён
Вторично родившимся. Каждая малость
Жила и, не ставя меня ни во что,
В прощальном значеньи  своём подымалась.

Плитняк раскалялся, и улицы лоб
Был смугл, и на небо глядел исподлобья
Булыжник, и ветер, как лодочник, грёб
По липам. И всё это были подобья.

Но, как бы то ни было, я избегал
Их взглядов. Я не замечал их приветствий.
Я знать ничего не хотел из богатств.
Я вон  вырывался, чтоб не разреветься.

Инстинкт прирождённый, старик-подхалим,
Был невыносим мне. Он крался бок о бок
И думал: «Ребячья зазноба. За ним,
К несчастью, придётся присматривать в оба».

«Шагни, и ещё раз», -- твердил мне инстинкт
И вёл меня мудро, как старый схоластик,
Чрез девственный, непроходимый тростник
Нагретых деревьев, сирени и страсти.

«Научишься шагом, а после хоть в бег», --
Твердил он, и новое солнца с зенита
Смотрело, как сызнова учат ходьбе
Туземца планеты на новой планиде.

Одних это всё ослепляло. Другим –
Той тьмою казалось, что глаз хоть выколи.
Копались цыплята в кустах георгин,
Сверчки и стрекозы, как часики, тикали.

Плыла черепица, и полдень смотрел,
Не смаргивая, на кровли. А в Марбурге
Кто, громко свища, мастерил самострел,
Кто молча готовился к Троицкой ярмарке.

Желтел, облака пожирая, песок.
Предгрозье играло бровями кустарника.
И небо спекалось, упав на кусок
Кровоостанавливающей арники.

В тот день всю тебя, от гребёнок до ног,
Как трагик в провинции драму Шекспирову,
Носил я с собою и знал назубок,
Шатался по городу и репетировал.

Когда я упал пред тобой, охватив
Туман этот, лёд этот, эту поверхность
(Как ты хороша!) – этот вихрь духоты…
О чём ты? Опомнись! Пропало… Отвергнут.

                ________
Тут жил Мартин Лютер. Там – братья Гримм.
Когтистые крыши. Деревья. Надгробья.
И всё это помнит и тянется к ним.
Всё -- живо. И всё это тоже – подобья.

О нити любви! Улови, перейми.
Но как ты громаден, отбор обезьяний,
Когда под надмирными жизни дверьми,
Как равный, читаешь своё описанье!

Когда-то под рыцарским этим гнездом
Чума полыхала. А нынешний жупел –
Насупленный лязг и полёт поездов
Из жарко, как ульи, курящихся дупел.

Нет, я не пойду туда завтра. Отказ –
Полнее прощанья. Всё ясно. Мы квиты.
Да и оторвусь ли от газа, от касс?
Что будет со мною, старинные плиты?

Повсюду портпледы разложит туман,
И в обе оконницы вставят по месяцу.
Тоска пассажиркой скользнёт по томам
И с книжкою на оттоманке поместится.

Чего же я трушу? Ведь я, как грамматику,
Бессонницу знаю. Стрясётся – спасут.
Рассудок? Но он – как луна для лунатика.
Мы в дружбе, но я не его сосуд.

Ведь ночи играть садятся в шахматы
Со мной на лунном паркетном полу,
Акацией пахнет, и окна распахнуты,
И страсть, как свидетель, седеет в углу.

И тополь – король. Я играю с бессонницей.
И ферзь – соловей. Я тянусь к соловью.
И ночь побеждает, фигуры сторонятся,
Я белое утро в лицо узнаю.

              Но – снова – Марбург, снова – занятия философией.  Профессор предлагает Пастернаку работать над диссертацией, но того не прельщает карьера философа – он покидает Марбург, и, покидая его, прощается с философией. «Прощай, философия, прощай, молодость, прощай, Германия!» -- пишет ПАСТЕРНАК В ПОВЕСТИ «Охранная грамота» УЖЕ В 193О-М ГОДУ. Литература всё настойчивей предъявляет на него свои права, хотя вначале Пастернак не придаёт большого значения своим стихотворным опытам. И всё-таки поэтический его дебют  состоялся – вот стихотворение, в котором он сам говорит о своём поэтическом выборе  -- не музыка, не философия, а литература (это сильнее его). Впрочем, это стихотворение написано тогда, когда он уже был состоявшимся Поэтом…

О знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью – убивают,
Нахлынут горлом и  убъют!

От шуток с этой подоплёкой
Я б отказался наотрез.
Начало было так далёко,
Так робок первый интерес.

Но старость – это Рим, который
Взамен турусов и колёс
Не читки требует с актёра,
А полной гибели всерьёз.

Когда строку диктует чувство,
Оно  на сцену шлёт раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.
                И ещё одно стихотворение хочу привести сейчас. Оно написано за много лет до стихотворения «О знал бы я, что так бывает…» -- Пастернак написал его в 1921-м г. Оно – о начале стихо – сочинения:

Так начинают. Года в два
От мамки рвутся в тьму мелодий,
Щебечут, свищут, -- а слова
Являются о третьем годе.

Так начинают понимать.
И в шуме пущенной турбины
Мерещится, что мать – не мать.
Что ты – не ты, что дом – чужбина.

Что делать страшной красоте
Присевшей на скамью сирени,
Когда и впрямь не красть детей?
Так возникают подозренья.

Так зреют страхи. Как он даст
Звезде превысить досяганье,
Когда он – Фауст, когда – фантаст?
Так начинаются цыгане.

Так открываются, паря
Поверх плетней, где быть домам бы,
Внезапные, как вздох, моря.
Так будут начинаться ямбы.

Так ночи летние, ничком
Упав в овсы с мольбой: исполнься,
Грозят заре твоим зрачком,
Так затевают ссоры с солнцем.

Так начинают жить стихом.

              Вместо того, чтоб пойти на обед к Когену, куда он был приглашён, он поехал встретиться с Ольгой Фрейденберг, как я уже говорил, со своей двоюродной сестрой, которая была специалистом по античности и его постоянным корреспондентом: о, их письма друг другу – это письма двух интеллектуально выдающихся людей, прекрасно понимающих друг друга! Впоследствии я часто буду цитировать письма Пастернака к Ольге Фрейденберг.
               

              На оставшиеся  деньги Пастернак на две недели уехал в Италию. «Внутренним основанием к этому изменению его планов, -- пишет Д. С. Лихачёв, -- очевидно, послужило то, что он был совершенно чужд философской систематичности. И эта его чуждость подготовила его внешне внезапный разрыв. Его тянуло к пластическому восприятию действительности. О поэзии ещё было рано думать (хоть он и писал стихи, скорей всего, с лета 1909-го г. – В. К.), но она уже влияла на его судьбу, невидимо притягивая и выделяя. Он не стремился к изучению мира, он – созерцал.
                И тем не менее, -- продолжает Д. С. Лихачёв, -- занятия философией не прошли для него даром, как и занятия музыкой. В его поэзии и прозе можно встретить постоянные попытки осмыслить эстетическое познание мира, своего рода эстетическую гносеологию, теорию поэтического познания мира.» Так говорит Дмитрий Сергеевич Лихачёв. Я же скажу проще: Борис Пастернак был философом в своих произведениях – будь то стихи или проза. Это то самое, чего он и хотел добиться, когда рвал с философией. Не захотел заниматься философией как наукой, и всё тут! В Италии новые впечатления вызвали новые стихи. Например, побывав в Венеции, он написал стихотворение, в котором отразились его венецианские впечатления. В очерке «Люди и положения» он написал об этом стихотворении: «Город на воде стоял предо мной, и круги, и восьмёрки его отражений плыли и множились, разбухая, как сухарь к чаю».

Я был разбужен спозаранку
Щелчком оконного стекла.
Размокшей каменной баранкой
В воде Венеция плыла.

Всё было тихо, и, однако,
Во сне я слышал крик, и он
Подобьем смолкнувшего знака
Ещё тревожил небосклон.

Он вис трезубцем скорпиона
Над гладью стихших мандолин
И женщиною оскорблённой,
Быть может, издан был вдали.

Теперь он стих и чёрной вилкой
Торчал по черенок во мгле.
Большой канал с косой ухмылкой
Оглядывался, как беглец.

Туда, голодные, противясь,
Шли волны, шлёндая с тоски,      
 И  го’ндолы* рубили привязь,
Точа о пристань тесаки.

За лодочною их стоянкой
В остатках сна рождалась явь.
Венеция венецианкой
Бросалась с набережных вплавь.

              (Стихотворение из раздела «Начальная пора»: написано в 1913-м, переработано в 1928-м г.).
                ___________________
• В отступление от обычая восстанавливаю итальянское ударение (Примеч. Б. Пастернака).