2-я глава о Б. Пастернаке

                << Москва притягивала со всей России, -- это я опять цитирую Д. С. Лихачёва, --культурные силы; разнообразие традиций – в основном национальных и многонациональных – создавало, казалось бы, невозможные и несовместимые интеллектуальные типы. Москва конца XIX и начала XX веков была экспрессионистична  до предела. Толстосумы, во    (без промежутка)

 втором поколении становившиеся меценатами, покровительствовали всему новому и изо всего тянули соки. Их энергией и капиталами создавалась та едкая «гуща», которой не только до золотого блеска начищали медные самовары, но строились особняки в стиле модерн, организовывались передовые театры, собирались ставшие всемирно известными собрания картин и икон. Всё это культурное разноречие вторгалось в творчество Пастернака и создавало в нём своеобразный экспрессионизм ассоциаций. >> Впоследствии я  в этой моей композиции буду давать стихи, в которых есть то, о чём говорит Дмитрий Сергеевич Лихачёв, перед которым я преклоняюсь. Впрочем, я уже забежал вперёд – о стихах Бориса Пастернака мы ещё будем много говорить. Сейчас же вернёмся к семье Пастернаков. --               
 В семье  было четверо детей: кроме Бориса, его брат Александр (будущий архитектор) и две сестры – Жозефина (будущий доктор философии) и Лидия. Впоследствии Лидия Пастернак – Слейтер (уже после смерти Бориса) писала о детстве (о себе, о Шуре, о Жозефине и о Боре): «…физический труд, конкретная хозяйственная работа, которая в юности нас с Борей соединяла. Моя сестра разделяла с ним умственные и более абстрактные интересы. Она была серьёзнее, начитаннее, со светлым и оригинальным умом, интересовалась философией и математикой, она слушала его страстно, терпеливо принимая их разногласия, и он дорожил её мнением о своих первых стихах, ещё когда ей было 12 лет. В это время при всей близости между братьями и мною – они были старше меня на десяток лет – я их в какой-то мере боялась. И если потом я осмеливалась ссориться и драться с Шурой (однажды часть моих волос запуталась между прутьев железной кровати, а всё остальное улетело в другой конец комнаты), то Боря всегда вызывал  у меня великое уваженье и почтительный страх, иногда граничащий с ужасом, -- когда он решался не послушаться родителей или им открыто противоречить, что было, на мой детский взгляд, почти богохульством. Я была уверена, что он не мог не презирать нас так же, как и наших глупых школьных друзей, тогда как только его собственная робость делала его высокомерным, угрюмым и жёстким при встречах с ними. Изредка, когда мы бывали вместе, он становился самым великодушным и самым прекрасным братом».
                C 13 лет будущий поэт посвящает себя музыке, готовится стать композитором. И божеством юного Бориса Пастернака был Скрябин.  С каким трепетом ожидал Борис приходов великого музыканта, его игры на материнском рояле!

Как-то раз,
Когда шум за стеной,
Как прибой, неослабен,
Омут комнат недвижен
И улица газом жива, --
Раздаётся звонок,
Голоса приближаются:
Скрябин.
О, куда мне бежать
От шагов моего божества!
               
                «Музыкально лепетать я стал незадолго до первого с ним (со Скрябиным – В. К.) знакомства,» -- писал впоследствии Борис Пастернак. Он уже был учеником известного композитора – Р. С. Глиэра. Дома у Пастернаков проводились музыкальные вечера – играли Рахманинов и Скрябин. Пастернак и сам пытался сочинять музыку.               
                Как счастлив был юный музыкант, когда сам Скрябин похвалил его музыкальные сочинения! Казалось бы, его будущее определено, все прочат ему карьеру музыканта. Но… Пастернак понимает, что музыка – не его призвание: совершенства в музыке ему никогда не достичь, а совершенство наполовину неприемлемо для него. И в 19 лет он оставил занятия музыкой. «Музыку, любимый мир шестилетних трудов, надежд и тревог, я вырвал из себя, как расстаются с самым драгоценным», -- писал Пастернак впоследствии. Но увлечение музыкой Скрябина, по-видимому, осталось. Вот что пишет Сергей Дурылин (товарищ Пастернака в его юные годы):
            << В 1909 году было у Бори страстное увлеченье Скрябиным.
             В начале этого года произошло событие: одно из симфонических собраний Рус[ского] муз[ыкального] об[щест]ва было всецело посвящено Скрябину. Он тогда только что вернулся из-за границы в Россию. Он сам играл свою сонату в этом концерте, где впервые был сыгран «Экстаз». На репетиции Энгель (известный музыкальный деятель того времени – В. К.)  подошёл к Боре и сказал про «Поэму экстаза»: «Это – конец музыки!»  -- «Это – её начало!» -- воскликнул Борис.