***

Пастернак Борис Леонидович,  29 января (10 февраля н. ст.), г. Москва       – 30 мая 1960 г., Переделкино Московской обл. Похоронен в Переделкино.
                «Почва и судьба» (страницы жизни и творчества Бориса Пастернака).

Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымает ввысь.
Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись.

Цель творчества – самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.

Но надо жить без самозванства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь
пространства,
               
Услышать будущего зов.

И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчёркивая на полях.

И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать не зги.

Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.

                Стихи эти написаны Борисом Леонидовичем Пастернаком   в конце его жизни. Скромный, никогда не стремившийся к широкой литературной известности, он стал одним из самых   знаменитых  и значительных  русских поэтов XX века…
Искусство суждено ему было с детства. Ведь родился он в семье выдающегося художника, академика живописи Леонида Осиповича Пастернака и замечательной пианистки Розалии Исидоровны Кауфман. Будущий поэт появился на свет 29 января (10 февраля н. ст.) 1890 г. в Москве. Первые детские впечатления – повседневный, многочасовой, творческий и вдохновенный труд родителей. Труд упорный, не зависящий от настроения, самочувствия и привходящих обстоятельств. Родители Бори дружили с Львом Николаевичем Толстым. 23 ноября 1894 г. в доме Пастернаков случится происшествие, которое станет, по словам Б. Каца, «точкой отсчёта для активной жизни сознания, первой зарубкой детской памяти».  4-летний Боренька проснулся в слезах от музыки, и увидел бородатого старика, конечно, не зная, что это Лев Николаевич Толстой, великий писатель земли русской. «Боренька знал, когда проснуться», -- заметит, по словам Каца, «весьма остроязычная в разговорах с близкими Анна Ахматова, чутким слухом своим уловив в этой истории тембр легенды.» Но даже если это легенда, то красивая и очень важная для Пастернака как для будущего Великого поэта другой, после – толстовской, эпохи. Вот что впоследствии писал об этой ночи Борис Пастернак – он, по его словам, посреди этой ночи «проснулся от сладкой, щемящей муки, в такой мере ранее не испытанной. Я закричал и заплакал от тоски и страха. Но музыка  заглушала мои слёзы, и только когда разбудившую меня часть трио доиграли до конца, меня услышали. Занавеска, за которой я лежал и которая разделяла комнату надвое, раздвинулась. Показалась мать, склонилась надо мной и быстро меня успокоила. Наверное, меня вынесли к гостям, или, может быть, сквозь раму открытой двери я увидел гостиную. Она полна была табачного дыма. Мигали ресницами свечи, точно он ел им глаза. Они ярко освещали красное лакированное дерево скрипки и виолончели. Чернел рояль. Чернели сюртуки мужчин. Дамы до плеч высовывались из платьев, как именинные цветы из цветочных корзин. С кольцами дыма сливались седины двух или трёх стариков. Одного я потом хорошо знал и часто видел. Это был художник Н. Н. Ге. Образ другого, как у большинства, прошёл через всю мою жизнь, в особенности потому, что отец иллюстрировал его, ездил к нему, почитал его и что его духом проникнут был весь наш дом. Это был Лев Николаевич (Толстой – В. К.).
              Отчего же я плакал так и так памятно мне моё страдание? К звуку фортепиано в доме я привык, на нём артистически играла моя мать. Голос рояля казался мне неотъемлемой принадлежностью самой музыки. Тембры струнных, особенно в камерном соединении, были мне непривычны и встревожили, как действительные, в форточку снаружи  донёсшиеся зовы на помощь и вести о несчастьи.
                То была, кажется, зима двух кончин – смерти Антона Рубинштейна и Чайковского . Вероятно, играли знаменитое трио последнего.
            Эта ночь межевою вехой пролегла между беспамятностью младенчества и моим дальнейшим детством. С неё пришла в действие моя память и заработало сознание, отныне без больших перерывов и провалов, как у взрослого.» 
   В  гостях у Пастернаков бывали Ключевский, Серов, Врубель, Рахманинов, Скрябин… «Я сын художника, искусство и больших людей видел с первых дней и к высокому и исключительному привык относиться как к природе, как к живой норме», -- напишет впоследствии Борис Пастернак.
                << Как и все на свете, -- пишет  Б. Кац, -- Пастернак не выбирал родителей, и тот дом, та атмосфера, в которой прошли детские – самые важные, по его мнению, для созревания художника – годы, были подарены ему судьбой.  И если в своих автобиографических этюдах и в мемуарных эпизодах эпистолярия он ни  разу не описал эти годы с той степенью детализированности, какая в принципе свойственна его описаниям, то, может быть, в частности, и потому, что атмосфера отчего дома не осталась в его сознании привязанной именно к детским годам. Она словно разлилась по всей его жизни и по всему его творчеству, а потому и не нуждалась в особом вычленении и в прикреплении  к определенному времени и пространству. В пятьдесят восемь лет Пастернак писал своему пожизненному корреспонденту – исследовательнице  античности и глубокому мыслителю О. М. Фрейденберг, приходившейся ему двоюродной сестрой: «Ты часто говоришь о крови, о семье. Представь себе, это было только авансценой в виденном, только местом наибольшего сосредоточенья всей драмы, в основном однородной.»>>. И тем не менее младенчеству Борис Пастернак уделит особое внимание в своих       (без промежутка)
Воспоминаниях, которые напишет в зрелом возрасте, когда он был уже известным писателем (не только поэтом, но и прозаиком). «Ощущения младенчества складывались из элементов испуга и восторга», -- писал Пастернак. «В доме постепенно устанавливалось господство музыки и краски, -- пишет в предисловии к Собранию сочинений Бориса Пастернака Дмитрий  Сергеевич Лихачёв. – За пределами  маленькой по тем временам  квартиры густо царил городской быт бульваров, каретных заведений, извозчиков, нищих, странников, прохожих и гуляющих. Он был по существу воспитан Москвой, её бытом – бытом московской интеллигенции, различных взглядов, художественных вкусов, пестротой социального положения интеллигентов, от самого высокого до самого низкого, от традиционно русского направления до западнического, от европейского до замкнутого пестротой московского населения, -- почти ярмарочной. Москва  была связана обилием железных дорог со всей бурлящей, клокочущей и бунтовавшей Россией, бунтовавшей и интеллектуально и политически. Недаром воспоминания революционных выступлений вокруг зданий, где в то или иное время жила семья, занимают так много места в его младенческих воспоминаниях.
                В четырёхлетнем  возрасте Борис Пастернак вместе со всей семьёй переехал в казённую квартиру Училища живописи, ваяния и зодчества… Там впечатления выросли.»  Ведь отец будущего поэта был выдающемся художником, а  это Училище – было едва ли не лучшим художественным институтом  в России того времени. В нём преподавали замечательные художники, историю преподавал великий историк Ключевский (я уже упоминал его – он бывал в гостях у Пастернаков). И о том, что в их доме бывали гости не только из среды художников, я тоже уже говорил.