На краю кратера Гейла

На Марсе пыль имеет вкус старой меди и несбывшихся обещаний. Я стоял на краю кратера Гейла, глядя, как в чернильном небе мерцает голубая точка. Земля. Отсюда она кажется хрупким ёлочным шариком, который кто-то случайно выронил в бездну.
— Опять на Родину любуешься? — раздалось хриплое ворчание за спиной. — Пустое это. Только оптику портишь.
Я обернулся. Мой единственный постоянный спутник, Енот, сидел на выступе скалы и сосредоточенно чистил лапой свои ржаво-рыжие уши. Здесь он не был тем забавным зверьком с картинок: его шерсть свалялась, взгляд был колючим, а характер — невыносимым. Он не просто ворчал, он бранился на само мироздание, на низкую гравитацию и на отсутствие нормальных помоек.
— Обманывать себя — время напрасная трата, — ответил я, поправляя ремни скафандра. — Ты же знаешь, пути назад нет.
— Пути нет, а шея всё равно туда сворачивается, — буркнул Енот, поплотнее закутавшись в свой облезлый шарф, который когда-то, судя по этикетке, принадлежал какому-то земному геологу.
Внезапно воздух над равниной дрогнул. Стало душно и сизо, словно кто-то невидимый раскурил гигантскую папиросу «Беломора». Это был «прилив». Глубинные рыбы — огромные, полупрозрачные существа с фосфоресцирующими боками — начали выплывать прямо из красных песков, лениво шевеля плавниками в плотных парах метана.
— Пошли прочь, чешуйчатые! Опять всю равнину задымили!
Рыбы не отвечали. Они были частью безмолвия, которое здесь слышно лучше любого крика.
Я присел на корточки. Местный фиолетовый вереск, похожий на живую проволоку, тут же преданно обвил мои колени. Он был холодным, но его прикосновение успокаивало. Где-то вдали Сирена — странное скальное образование, в котором ветер выл на разные лады — возносила свою немую молитву к Фобосу. Фобос молчал, медленно падая в объятия Марса.
В долине под нами вспыхнули огни. Туман от «Беломора» сгустился, и в его сизых завихрениях фигуры сражающихся воинов казались застывшими кадрами из очень старого и величественного кино. Древние легенды, обретшие плоть в разреженном воздухе, вели свои бесконечные битвы: стоило одному призрачному воину замахнуться мечом — из тени тут же вставали трое других. Их щиты звенели, но звук был глухим, как падение камня в вату.
— Герои, — Енот выделил это слово таким количеством сарказма, что оно обрело вес. — Ты посмотри на них. Один замахнётся — подтянутся трое. Математика Марса, парень.
— Почему они всё время сражаются? — спросил я.
— А чем им ещё заниматься? — Енот достал из кармана пустую помятую пачку и задумчиво её понюхал. — На Марсе время — не река, это замкнутый круг. Великий народ. Строили города из застывшего эха, поклонялись сиренам, верили, что Марс — кузница душ. А история мира крадётся за ними, как голодный койот, подъедая их имена. Роза здесь только для Экклезиаста. Всё суета и ловля ветра. Вот они и ловят — с упоением тратят силы, которых у них больше нет.
Он замолчал, и в тишине стало слышно, как глубоко под нами ворочаются глубинные рыбы — вереск у моих колен тревожно затрепетал.
Я подошёл к краю песчаного бархана.
— Знаешь, в чём была их главная ошибка? — Енот внезапно посмотрел мне прямо в глаза. Его зрачки в свете Фобоса казались двумя чёрными дырами. — Они пытались договориться с барханами. Искали в песках сочувствия. А дюны не добрые и не злые. Они просто отправляют в нирвану каждого, кто слишком долго стоит на месте.
— И теперь они — просто часть пейзажа?
— Теперь они — это и есть Марс. Красная пыль — их невысказанные слова. Сизый дым — их несбывшиеся мечты. А мы с тобой… просто зрители в театре, где актёры давно забыли текст, но продолжают играть, потому что занавес здесь никогда не опускается.
Он пнул камень, и тот покатился вниз, бесшумно исчезая в фиолетовых зарослях.
— Ты видишь её? — спросил я.
— Кого? Очередную галлюцинацию?
— Розу.
Енот промолчал.
Мы двинулись дальше, и я поймал себя на мысли, что мои шаги не оставляют следов. Песок под ногами не проминался — он просто пропускал меня сквозь себя, как воспоминание пропускает через себя время.
— Знаешь, — тихо сказал я, глядя на свою полупрозрачную ладонь, сквозь которую просвечивали звёзды, — мне кажется, мы никогда не прилетали сюда на ракетах.
Енот остановился и посмотрел на меня своим тяжёлым, не звериным взглядом.
— Дошло, наконец? На Марсе нет космодромов, парень. Здесь есть только те, кто заблудился в собственных мыслях настолько сильно, что материализовался в самой дальней точке от дома. Мы — это эхо, которое застряло в красных скалах.
Он махнул лапой в сторону геройских ратей, которые в очередной раз сходились в бессмысленном бою.
— Они — призраки войн. Рыбы — призраки несбывшихся надежд. Вереск — призрак чьей-то тоски по верности. А ты… ты призрак того, кто искал смысл там, где нужно было просто жить.
Я посмотрел на свои руки. Они были сотканы из звёздного пения и марсианской пыли. Память о лицах тех, кто остался там, на голубом шарике, стиралась, как мел с доски.
Енот остановился и присел на камень, который по форме напоминал застывший крик. Он выудил из пустоты воображаемую спичку и чиркнул ею по подошве. Вспыхнул крошечный огонёк — единственный тёплый свет на миллионы километров красной пустоты.
— Знаешь, парень, — сказал он, глядя на сизое марево над горизонтом. — Я ведь помню, где та тропинка. Та самая «дорога обратно». Она за вторым поворотом от Сирены, как раз там, где песок начинает шептать на латыни.
Я замер. Вереск у моих колен замер вместе со мной.
— И ты молчал?
Енот выпустил облако дыма, которое тут же смешалось с парами «Беломора».
— А зачем тебе туда? Ну, допустим, выведу я тебя. Окажешься ты на той стороне. А там — тишина похлеще марсианской. Там люди — такие же призраки, только они об этом ещё не догадались. Они всё ещё бегают, суетятся, верят в календари. Ты хочешь вернуться в мир, где время имеет власть над тобой?
Я смотрел на свои руки и молчал.
— Призраку везде одинаково «никак», — продолжал Енот, и в его голосе проскользнула странная, почти человеческая грусть. — Но здесь, на Марсе, у нас хотя бы есть стиль. У нас есть рыбы, выходящие из моря песка, и роза, которую никто не сорвёт. Там, на Земле, тебя ждёт забвение. А здесь ты — легенда, обросшая былью.
Он встал и отряхнул невидимый пепел с лап.
— Дорога обратно существует только до тех пор, пока ты веришь, что там тебя кто-то ждёт. А раз мы здесь вдвоём кукуем — значит, ждать нас некому. Пошли дальше. Следующий круг сам себя не пройдёт.
Енот остановился у края обрыва, где песок перетекал в бесконечную пустоту, и поправил потрёпанный шарф.
— Ну что, Данте недоделанный? — хмыкнул он, не оборачиваясь. — Готов? Мы только что закончили круг «Героев», впереди — круг «Забытых лиц». Там ветра посильнее, и «Беломор» горчит пуще прежнего.
Я посмотрел вниз. В тумане, поднятом глубинными рыбами, проступали очертания новых равнин — точь-в-точь похожих на те, что мы только что прошли.
— Значит, это и есть наша вечность? — спросил я. — Ходить по следу собственных теней?
— А ты чего хотел? — Енот прищурился на Фобос, который висел над нами, как карающий глаз. — Призракам не положено иметь пункт назначения. Пункт назначения — это привилегия тех, у кого бьётся сердце и кому нужно успеть к ужину. А мы… мы просто ритм этого места. Как пульсация в висках, которой не на чем закончиться.
— Я твой Вергилий, парень, — продолжал он, зашагав вперёд. — Только я не выведу тебя к свету. Я здесь для того, чтобы ты не сошёл с ума от тишины, пока мы нарезаем эти круги. Чтобы ты слышал хоть чей-то голос, кроме этого проклятого звёздного пения.
Я шагнул следом. Песок принял меня, не оказывая сопротивления. Мы шли сквозь марсианский ад, где наказанием была не боль, а бесконечное повторение. Снова будет вереск, снова будут рыбы, и снова я буду смотреть на голубую точку Земли, зная, что она — лишь декорация в спектакле, который мы забыли досмотреть.
— История мира крадётся за нами, — прошептал я.
— Пусть крадётся, — отозвался Енот. — Главное, не давай ей себя обогнать. Иначе она съест твою тень, и тогда даже блуждать будет некому.
Оставался только этот Марс — странный, злой, нелепый и бесконечно прекрасный в своём безумии. Мы были Марсом, а Марс был нами. Безмолвным, красным, курящим «Беломор» и ждущим, когда Экклезиаст наконец сорвёт свою розу.
Сегодня было не холодно. Завтра не будет жарко. И я понял то, что отказывался признавать все эти годы: я больше не встречу дорогу обратно. Не потому, что она потеряна. А потому, что я сам стёр её из своей памяти — чтобы она не мешала мне слушать звёздное пение.