Проблемы честного человека в малой прозе Владимира

Проблемы «честного человека» в малой прозе Владимира Войновича

Влади;мир Никола;евич Войно;вич (26 сентября 1932, Сталинабад, Таджикская ССР, СССР — 27 июля 2018, Москва, Россия — русский советский прозаик, поэт, драматург и диссидент. Известен также как автор текстов песен и художник-живописец. Лауреат Государственной премии Российской Федерации (2000). Почётный член Российской академии художеств.

В 1980 году был лишён советского гражданства, вследствие этого был вынужден эмигрировать из СССР; до середины 2000-х годов жил в Германии.

Ну, вот давайте проследим эволюцию автора от типичного советского писателя до «злого» литератора - диссидента и антисоветчика.
Я начал читать с его первого крупного произведения - это повесть «Мы здесь живём» (1961). Повесть о советском украинском колхозе, здесь пока все максимально хорошо и радужно. У героев только межличностные и межполовые конфликты, никаких трений с властью. Чудные украинские ночи, битва за урожай, творчество колхозников в процессе выращивания зерновых культур. Сильные волевые мужественные характеры и красивые молодые крестьянки. Книжка устарела от слова совсем.

Ну, вот уже в следующей его повести «Хочу быть честным» главный герой прораб стройки многоквартирного дома Самохин честно пытается жить честно в условиях социалистического соревнования и социалистического производства. Но быть честным в условиях, когда сдача корпусов подгоняется под красные даты при тотальном отсутствии элементарной извести или цемента, а огромные болты забиваются в стены одним махом кувалдой, ибо так быстрее, это значит просто подвести своим неумным поведением весь свой рабочий коллектив. Самохин честно старался  честно победить советскую систему и честно огрёб свой законный инфаркт.

Ну и наконец один из шедевров Войновича - это уже поздняя советская повесть Шапка (1987 года). Главный герой повесть - это советский вариант гоголевского Акакия Акакиевича советский писатель и борзописец Ефим Рахлин, автор 11 романов о советских хороших людях и героях. Рахлин ни разу уже не пытается быть честным, ибо это уже реальность начала 80х годов, он честно и в поте лица пытается достойно выполнить социальный заказ советской власти, и как под копирку строчит правильные романы о советской стране. Однако у него есть небольшой недостаток - Рахлин - советский еврей.

«Васька был человек высокий, худой, дерганый и очень мрачного вида. Мрак проистекал оттого, что Васька себя считал (да так оно и было) со всех сторон стесненным представителями неприятной ему национальности. Над ним жил Рахлин, под ним Фишкин, слева литературовед Аксельрод, справа профессор Блок. Напрягая усталый мозг, Васька много раз считал, думал и не мог понять, как же это получается, что евреев в Советском Союзе (так говорил ему его друг Черпаков) по отношению ко всему населению не то шесть, не то семь десятых процента, а здесь, в писательском доме, он, русский, один обложен сразу четырьмя евреями, если считать только тех, кто вплотную к нему расположен. Получалось, что в этом кооперативном доме и, очевидно, во всем Союзе писателей евреев никак не меньше, чем восемьдесят процентов. Эта статистика волновала Трешкина и повергала его в уныние. Считая себя обязанным уберечь Россию от всеобщей, как он выражался устно, евреизации, а письменно - сионизации, Васька бил в набат, писал письма в ЦК КПСС, в Президиум Верховного Совета СССР, в Союз писателей, в Академию наук и в газеты. Время от времени он получал уклончивые ответы, иногда его куда-то вызывали, беседовали, выражали сочувствие, но при этом обращали внимание на принятые в нашей стране принципы братского интернационализма и терпимого отношения даже к зловредным нациям. Терпимость, однако, по мнению Васьки, давно уже перешла все границы. Евреи (они же сионисты) с помощью сочувствующих им жидо-масонов давно уже (так говорил Черпаков) захватили ключевые позиции во всем мире и в нашей стране, выбирают евреев президентами и премьер-министрами, а руководителям иного национального происхождения подсовывают в жены евреек. Ежедневно и ежечасно они оплетают весь мир паутиной всеобщего заговора. Признаки этого заговора Васька находил повсюду. Вечерами, глядя в небо, он видел, как звезды перемещаются в пространстве, складываются в сионистские кабалистические фигуры и перемигиваются друг с другом. Он видел тайные сионистские символы в конструкциях зданий, расположении улиц и природных явлениях. Листая газеты или журналы, он находил в них как бы случайно поставленные шестиконечные звездочки, а глядя "на просвет", различал тайные водяные знаки или словесное вредительство. С одной, например, стороны напечатано "Праздник русской песни", а с другой - заголовок международной статьи "Никогда не допустим" (вместе получается: "Праздник русской песни никогда не допустим"). Сообщая об этом по инстанциям, Васька понимал, на какой опасный путь он вступил, и чувствовал, что сионисты, пытаясь от него избавиться, травят его не имеющими запаха газами и невидимыми лучами, отчего жена его заболела раком, а сам он страдает от головных болей и преждевременной импотенции. Пытаясь уберечься, он всегда принюхивался к пище, воду кипятил, а в кальсоны вкладывал свинцовую фольгу, чтобы защитить свой половой механизм от радиации Недавно он сообщил в ЦК КПСС, в КГБ и в Союз писателей о загадочном исчезновении своей кошки, которая была или украдена, или отравлена сионистами. Ответа он не получил.»

И вот среди писателей прошёл слух, что в литфонде выдают каждому борзописцу по шапке. И не просто каждому по шапке, а каждому члену союза писателей особую шапку, соизмеримую его писательскому и общественному статусу. Кто-то  получает ондатру, кто-то скромного кролика, члены ЦК даже и соболя, нашему Ефиму предлагают «кота средней пушистости». и наш почтенный герой начинает обивать пороги чинуш в поисках своей правды. А ведь это не просто шапка - это подтверждение социального статуса советского человека.

  «Василий Степанович! - озабоченно прошептал Ефим и пальцем показал на потолок.
- Думаешь, там микрофоны? - понял Каретников.- Ну, конечно, там они есть. А я на них положил. Потому что то, что я здесь говорю,- неважно. Все знают: Каретников алкаш, чего с него возьмешь. Важно то, что я говорю не здесь, а публично. А здесь что хочу, то говорю. Тем более что обидели, суки. Обещали протолкнуть в академики меня, а протолкнули Шушугина. Академик Шушугин. А академик вместо слова "пиджак" "спенжак" пишет, вот чтоб я с этого места не встал. А его в академики. А я обижен. И все понимают, что я обижен и поэтому могу ляпнуть лишнего. Но только дома, потому что партия от нас требует преданности, а не принципов. Когда можно, я ее ненавижу, а когда нужно, я ее солдат. Ты писатель и должен понимать разницу между словами "можно" и "нужно". Я делаю то, что нужно, и поэтому мне кое-что можно, а ты того, что нужно, не делаешь, значит, тебе можно намного меньше, чем мне. Понял, в чем диалектика? Дай-ка еще глотну!»

А ведь вот эта система распределения «советских номенклатурных шапок» и составляла всю суть советской системы поощрения и распределения, благ среди советского человека. Причем все это делалось максимально идиотским и топорным способом, всё упиралось в некие максимально условные атрибуты, характерные для раннефеодального или даже рабовладельческого строя, какие-то идиотские медальки, пластмасски, почётные грамоты, звезды героев. Одному Звание героя советского союза, другому просто пластмассовый веник на могилку. Один имел звание Заслуженного артиста, но у другого Звание было Артиста Народного. Вроде бы оба артисты, однако, второй артист был лучше, чище, равнее и не имел грехов перед «родиной». И таких хреновин (которые из себя не представляли ровным счётом ничего), был пруд и маленькая тележка. И чтоб получить каждую из этих хреновинок, надо было выслужиться, прогнуться и лизнуть куда надо… и не один раз. А ведь именно на этих херовинах, высосанных из пальца, полностью держалась система распределения советских номенклатурных благ советского гражданина: пенсии, оклады, добавки, премии, дачи, квартиры, авто, борзые и бОрзые  и прочие и прочие.
Естественно каждый миллиметр и миллиграмм реальности вокруг нашего Рахлина пропитан густой концентрированной ложью, ее прямо можно было мазать на хлеб вместо масла,. а можно и обильно с ног до рогов обмазывать друг дружку, чем и занимаются наши персонажи. Ведь советский человек начала 80х уже полностью не верил своему государству, своей родине, он издевался над ним и высмеивал его исподтишка на кухне, надеясь, что оно этого не заметит. Советский  человек практически полностью не верил и не доверял своим товарищам и родным, постоянно гадая, кто же его рано или поздно продаст и сдаст. Ну и самое главное, советский человек полностью и целиком не верил и самому себе, готовый в один момент трусливо и подло отказаться от всего того, что он буровил когда-то шёпотом на дымных и пьяных кухнях, автоматически спихнув всё это на соседа или родственника.
Вся его деятельность в принципе и сводилась к тому, чтобы как бы побольше урвать благ именно с того государства и власти, которые уже надёжно и на пару столетий вперед оттоптало все причиндалы ему и его  потомкам. Вот главный смысл деятельности нашего героя и самой повести Шапка.
 

«- Врешь! - повторил Василий Степанович решительно.- Все врешь и все понимаешь. Ты не хуже меня знаешь, что тебе не шапка нужна, шапку ты у какого-нибудь барыги за сотню-другую можешь купить не хуже. Тебе не это нужно. Тебе нужно другое. Ты хочешь дуриком в другую категорию, в другой класс пролезть. Хочешь, чтобы тебе дали такую же шапку, как мне, и чтобы нас вообще уравняли. Тебя и меня, секретаря Союза писателей,члена ЦК, депутата Верховного Совета, лауреата Ленинской премии, вице-президента Всемирного Совета Мира. Так? Та-ак,- с удовольствием ответил сам себе Каретников.- Именно. Умный ты, я вижу, чересчур даже умный. Ты будешь писать о хороших людях, будешь делать вид, что никакой такой Советской власти и никаких райкомов-обкомов вовсе не существует и будешь носить такую же шапку, как я? Дудки, дорогой мой. Если уж ты хочешь, чтобы нас действительно уравняли, то ты и в другом равенства не избегай. Ты, как я, пиши смело, морду не воротя: "Всегда с партией, всегда с народом". Да посиди лет десять-двадцать-тридцать с важной и кислой рожей в президиумах, да произнеси сотню-другую казенных речей, вот после этого и приходи за шапкой. А то ишь чего захотел! Шапку ему дайте получше. А с какой это стати? Ты вот мне небось завидуешь, что за границу езжу и тряпки всякие привожу. Это ты только одну сторону моей жизни видишь. А того еще не видишь, что я помимо тряпок еще там за мир во всем мире, ети его налево, борюсь. Ты вот тоже в турпоездке в Париже был. Тебе там вопросы задавали? Задавали. А ты что отвечал? Ты отвечал, что политикой не интересуешься, географией тоже, и, где находится Афганистан, точно не знаешь. А мне так крутиться нельзя. Я не могу сказать, что политикой не интересуюсь. На вопросы должен отвечать прямо, прямо и отвечаю. Что я думаю об Афганистане? Думаю, что этих душманов надо давить. Что думаю о политзаключенных? Думаю, что политзаключенные есть в Южной Африке, в Чили и на Гаити. А у нас есть уголовники и сумасшедшие. Думаешь, мне приятно это говорить? Нет, очень даже пренеприятно»

Ефиму Рахлину удаётся отстоять и подтвердить свой социальный статус чудовищными усилиями. Только вот заслуживает ли хоть какого-то уважения наш герой после этого. Не знаю, однако свою шапку наш Ефим в финале получил.

Сегодня эта история читается немножечко дико, но как знать. Как это все повернётся, и не будем ли мы в скором времени выгрызать друг дружке горло за лишнюю петличку на нашем лацкане.

31 март 2026 г.