Генрих Бёлль

"Он любил её вопреки всему, очень любил - и знал, что с этой женщиной он мог бы не только спать, но и говорить, говорить подолгу и часто, а как мало на свете женщин, с которыми можно не только спать, но и говорить обо всём".
Генрих Бёлль. «Где ты был, Адам?»

Я не люблю книг о войне, за исключением может быть только Хемингуэя и Ремарка (см. http://stihi.ru/2025/09/13/627), кстати, тогда я уже читал что-то Томаса Манна (мой очерк см. http://stihi.ru/2025/10/01/6295), и Бёлль во многом его напоминал, как и Курта Воннегута, которого я тогда не читал, занятно, что Томас Манн совершенно не похож на Курта Воннегута (см. http://stihi.ru/2025/03/03/7904), но у Бёлля есть черты, напоминающие обоих. Так бывает. Что касается книг Томаса Манна, многие моменты «Будденброков» очень похожи на Бёлля, для примера рассказ «Как в плохих романах» просто будто написан Томасом Манном, это вообще лучшее, что я читал антикоррупционное (есть отрывок в конце очерка, см. также п. 2 в Приложениях). В любом случае, тогда с Бёллем у меня получилось неожиданное. Я обычно в универ ездил через Преображенку, и, если возвращался не поздно, заходил в расположенные у метро букинисты, их там было два, да ещё один магазин с обычными книгами. Находились они в домах, которых давно уже нет, посмотрите старое фото, последнее, правда оно сделано лет на десять раньше, но – не суть, зато, всё понятно. Домишки были очаровательные. Бёлля я до этого не читал, не знал, что он писал о войне, не знал, что он служил в вермахте и воевал на Восточном фронте, и уж совсем не знал, что он получил Нобелевскую премию по литературе. А купил книгу не помню почему, скорее всего из-за названия - «Где ты был, Адам?». Смысл названия романа расшифрован в эпиграфе: «Где ты был, Адам? – В окопах, Господи, на войне…» (фраза взята у Теодора Хеккера «Дневники и ночные раздумья», 1940). Книжку я читал в метро, исключительно в метро, едешь себе от Преображенки до Юго-Западной, а потом от Юго-Западной до Преображенки, и читаешь, как люди живут, воюют и убивают друг друга. Таким точно образом я перечитал уйму книг, а Бёлля я не бросил, следующая книга «Глазами клоуна» мне понравилась ещё больше, там главный герой, замечательный малый, влюбленный в свою Мари, чувствовал запахи по телефону, например, пива и солёной капусты от какого-нибудь пьяного мужика.

Так что, начну я с романа «Где ты был, Адам?». Роман принёс Бёллю успех, в нем повествовалось о судьбах фронтовиков на исходе войны. В принципе – да, приём не нов, конечно, кому хочется умирать в самом конце, когда все уже за стол садятся и наливают что-нибудь в рюмки?  Уже вывешены белые простыни мирными жителями, которые с радостью и тревогой ждут конца гитлеровского рейха. Но никому из героев не суждено вкусить мирного счастья. Солдат Файнхальс, бывший архитектор, будет участвовать в восстановлении стратегически важного моста через Дунай. Мост восстановили и тут же взорвали, так как им может теперь воспользоваться противник. Файнхальс оказался совсем рядом со своим домом, а он ушел из дома много лет назад. Один из последних выстрелов немецкого орудия убил главного героя на пороге его отчего дома. В концлагере погибла его возлюбленная, дело в том, что Венгрия в свое время объявила себя союзницей Третьего рейха. Это мешало нацистам вмешиваться во внутренние дела Венгрии, в частности, преследовать кого-либо в частном порядке, но летом 44-го года Венгрия была оккупирована вермахтом, и мгновенно нацисты заключили евреев в концлагерь. Илона, крещёная еврейка, не пришла на второе свидание к Файнхальсу. Её лично расстрелял комендант концлагеря, помешанный на вокальном искусстве и создавший лагерный хор из пленников. Услышав в её пении истинную веру в человека, в его совершенство и мужество, комендант не выдержал и выстрелил в упор. Этот эпизод принципиально важен, Бёлль развенчал жалкого эстета, для которого искусство – прикрытие преступлений, и это характерная вещь для Бёлля, которая встречается и в других его произведениях. Гибнут врачи из полевого госпиталя, готовые сдаться в плен. Гибнут солдаты, выполняя садистские приказы своих офицеров. Гибнут офицеры, которым не помогает даже симуляция безумия. С позиции автора война не служит нравственным оправданием жертвам – ни Адаму, ни священнику, ни рядовому, ни обывателю, проголосовавшему за фюрера, развязавшего войну. Малая или большая вина лежит на каждом немце, как бы дорого он ни заплатил за свой выбор. Ещё раз, смысл названия романа расшифрован в эпиграфе: «Где ты был, Адам? – В окопах, Господи, на войне…»
Вот последняя часть книги с сокращениями: «Он хотел только покоя: прийти домой, лечь и, никем не тревожимый, думать об Илоне, быть может, она придет в его сны. Потом он, пожалуй, начнет работать, но только не сейчас, сначала надо отоспаться, и мать пусть побалует его, как бывало, – то-то обрадуется старушка, когда узнает, что сын приехал надолго. Наверно, и курево дома найдется, и наконец впервые за эти годы можно будет вдоволь начитаться. …
Путь к дому казался ему невероятно далеким, хотя пройти оставалось не больше получаса;
он страшно устал, весь как-то раскис и мечтательно подумал: «Хорошо бы на машине быстро домчаться домой, завалиться в кровать и заснуть». … 
Он все же начал молиться, но поймал себя на том, что почти механически твердит слова молитвы, хотя уже ничего не ждет от бога. Илона мертва, о чем же ему молиться? Но он продолжал молиться о ее возвращении неведомо откуда и о своем благополучном возвращении, хотя он был уже почти дома.
.... С несказанной горечью думал он об Илоне: она ушла из жизни, бросила его в беде, она умерла, что ж, умереть – это проще простого. Ее место было рядом с ним, и на миг ему показалось, что она могла остаться в живых, если бы захотела. Но она поняла, что лучше не заживаться на свете, что не стоит жить ради кратких мгновений земной любви, когда есть иная, вечная любовь. Да, она многое поняла, куда больше, чем он …,
Подойдя к саду Гоппенрата, Файнхальс улыбнулся – у Гоппенратов до сих пор не
опрыскивают стволы деревьев особым белым составом, а, по мнению отца, это крайне
необходимо. У отца из-за этого были постоянные стычки со старым Гоппенратом, а тот, видно, и теперь не желает применять белый химикат. До дому было уже рукой подать – осталось лишь пройти узким проулком между домами Хойзера и Гоппенрата, потом свернуть налево, на главную улицу. А Хойзеры опрыскивают деревья в своем саду белым составом. Файнхальс снова улыбнулся. Он услышал на том берегу орудийный выстрел и сразу бросился на землю; лежа, он еще улыбался, но тут же ему стало страшно – снаряд угодил в сад Гоппенрата и разорвался в листве старой яблони. Частый мягкий дождь белых цветов упал на лужайку. Второй снаряд разорвался где-то впереди, должно быть, у дома Баумера, почти напротив отцовского дома, третий и четвертый легли примерно там же, но чуть левее, снаряды были, по-видимому, среднего калибра. Грохнул пятый выстрел, и орудие умолкло. Файнхальс медленно поднялся с земли, вслушиваясь в наступившую тишину, огонь прекратился, и он быстро зашагал к дому. По всей деревне заливались лаем собаки, дико хлопали крыльями куры и утки в сарае у Хойзера, в хлевах глухо мычали коровы. «Безумие, какое безумие!» – думал он. Потом мелькнула мысль, что стреляли, видно, по американской машине, она еще стоит там, наверно, иначе слышен был
бы шум мотора, но когда он свернул на главную улицу, то увидел, что машины там нет, что
улица совсем пустынна, и только неумолчный лай собак да глухое мычание коров
сопровождали его последние шаги к дому. Огромный белый флаг на отцовском доме был единственный на всю улицу, и Файнхальс догадался, что это одна из тех необъятных скатертей, которые мать по праздникам извлекала из шкафа. Он опять улыбнулся, но в ту же секунду бросился на землю и, уже падая, понял, что слишком поздно. «Безумие! – опять промелькнула мысль. – Какое безумие!» Шестой снаряд ударил по фронтону родительского дома – вниз полетели кирпичи, штукатурка посыпалась на
тротуар, и он услышал, как вскрикнула в подвале мать. Он быстро пополз к крыльцу, услышал приближающийся свист седьмого снаряда и закричал в смертной тоске. Он кричал несколько секунд, ощутив вдруг, что умирать вовсе не так уж просто, громко кричал, пока снаряд не настиг его и, мертвым, бросил на порог родного дома. Древко флага переломилось, белое полотнище упало на Файнхальса и укрыло его.»
Такая жизнь.

Итак, Генрих Теодор Бёлль (21 декабря 1917, Кёльн — 16 июля 1985, Лангенбройх) — немецкий писатель, Лауреат Нобелевской премии по литературе (1972).
Семья Бёллей была многодетной католической, отец Виктор Бёлль, столяр-краснодеревщик, владелец небольшой деревообделочной мастерской. Мать, Мария Бёлль, урождённая Херманнс, обладала сильным характером и занимала активную общественную позицию, вместе с мужем сочувствуя Сам Генрих определял атмосферу в семье родителей как богемную, мелкобуржуазную, пролетарскую, в ней царили простота и естественность отношений, а буржуазная респектабельность презиралась.
В 1924 году Генрих поступил в католическую школу, затем продолжил обучение в кёльнской гимназии кайзера Вильгельма, он отказался вступать в Союз гитлеровской молодёжи. Преподаватели гимназии, правой консервативно-националистической ориентации, но не нацисты, образованные и казавшиеся порядочными наставники, проповедовали «слепое поклонение Гинденбургу. В 1937 году Генрих получил аттестат зрелости, своё мироощущение в эти годы характеризовал как мрачное ощущение неотвратимой угрозы скорой войны и смерти, нависшей над их поколением. Эмигрировать по реальному положению их семьи Бёлли не могли, они оказались в состоянии «внутренней эмиграции».
После гимназии Бёлль решил, что будет писателем. Книги были в большом почёте в доме Бёллей, Генрих много читал, и в частности, Достоевского. Были в его любимцах Франсуа Мориак и Ивлин Во. Летом 1939 года Бёлль поступил в Кёльнский университет по специальности филология, но учиться не пришлось — уже в июле его призвали в вермахт.
     В начале Второй мировой войны (сентябрь 1939 года) как рядовой необученный попал в запасной полк и в польском походе не участвовал, затем находился на территории оккупированной Польши, заболев, много месяцев провёл в госпиталях, по выздоровлении оказался на Атлантическом побережье капитулировавшей уже Франции. Лишь летом 1943 года был переброшен на Восточный фронт в Крым. На фронте был связистом, отступал с боями с территории Украины. Четыре раза был ранен (под Яссами тяжело), тяжело болел (малярия) и несколько раз симулировал болезни, скрывался у родственников, пытаясь уклониться от военной службы. В 1942 году Бёлль женился на Анне Мари Чех, она родила ему четырёх сыновей — Кристиана, Раймунда, Рене, Винсента. В апреле 1945 года Бёлль попал в плен к американцам, несколько месяцев провёл в лагере для военнопленных на юге Франции. Вернувшись в Кёльн из плена, Генрих собственноручно восстановил собственный дом, восстановился в Кёльнском университете и работал в городском бюро демографической статистики. Самое главное — он снова пишет прозу., выходят сборник рассказов «Путник, когда ты придёшь в Спа…» (1950) и роман «Где ты был, Адам?» (1951, русский перевод 1962). Славу одного из ведущих прозаиков ФРГ принёс Бёллю роман «Бильярд в половине десятого» (1959). Заметным явлением в германской литературе стал роман «Глазами клоуна» (1963), к этому роману я ещё вернусь.
В 1967 году Бёлль получил престижную немецкую премию Георга Бюхнера. В 1969 году на телевидении состоялась премьера снятого по сценарию Бёлля документального фильма «Писатель и его город: Достоевский и Петербург» (Бёлль планировал серию фильмов, в том числе «Бальзак и Париж», «Диккенс и Лондон»). В 1966 году Бёлль побывал в Ленинграде, где собирал материал для фильма о Достоевском, в чём ему помогали Даниил Гранин, А. Ф. Достоевский (внук писателя) и Сергей Белов.
    Генрих Бёлль был многократно (1960—1966; 1968—1972) выдвинут на Нобелевскую премию по литературе. В 1972 году стал третьим из немецких писателей после Германа Гессе и Нелли Закс, удостоенным Нобелевской премии после Второй мировой войны. Во многом на решение Нобелевского комитета повлиял выход нового романа писателя «Групповой портрет с дамой» (1971), в котором писатель попытался создать грандиозную панораму истории Германии XX века. «Это возрождение, — сказал в своей речи представитель Шведской академии Карл Рагнар Гиров, — сопоставимо с воскресением восставшей из пепла культуры, которая, казалось, была обречена на полную гибель и, тем не менее, к нашей общей радости и пользе, дала новые побеги».

     Бёлль был первым и, пожалуй, самым популярным в СССР западногерманским писателем молодого послевоенного поколения, книги которого были изданы в переводе на русский. Он сам считал себя частью русской культуры. Писатель неоднократно бывал в СССР, при этом Бёлль в 1960-х — 1970-х годах неоднократно выступал с критикой ряда конкретных действий советского правительства в различных областях. Кроме всего прочего, он принимал у себя Александра Солженицына и Льва Копелева, изгнанных из СССР, он нелегально вывозил рукописи Солженицына для публикации на Запад. В результате с середины 1973 года произведения Бёлля были запрещены к публикации в Советском Союзе. Я никак не мог понять, по какой причине его запретили, выходит – из-за Солженицына, мне кажется всё это странным, и сейчас – в том числе. Может быть, из-за моего отношения к Солженицыну, не знаю.

Католик по вероисповеданию, Бёлль глубоко критиковал многие стороны католицизма (особенно в его наиболее консервативных воплощениях). В частности, он не мог оправдать конкордат июля 1933 года между Ватиканом и нацистами, подписанный будущим Папой Пием XII, который помог придать нацистскому режиму международную легитимность на стадии его становления.

Бёлль страдал заболеванием кровеносных сосудов. В 1980 году ему ампутировали правую ногу. В начале июля 1985 года его доставили в больницу в Кёльне для очередной операции. 15 июля, после операции, он вернулся в свой дом в Лангенброхе в Форейфеле, где и скончался утром 16 июля. Через три дня он был похоронен в Мертене под Кёльном по католическому обряду Гербертом Фалькеном, священником и художником, другом семьи.

Некоторые публикации на русском:
Где ты был, Адам? Wo warst du, Adam?, 1951. — М.: Гослитиздат, 1963.
Групповой портрет с дамой. Gruppenbild mit Dame, 1971 // «Новый Мир». М., 1973. № 2.
Глазами клоуна. Ansichten eines Clowns, 1963. — М.: Прогресс, 1965.
Самовольная отлучка, Entfernung von der Truppe, 1964 // «Новый мир». М., 1965. № 1.
Поезд прибыл по расписанию, Долина Грохочущих Копыт, Der Zug war p;nktlich, 1949. — М.: Молодая гвардия, 1971.

Из произведений Генриха Бёлля:

«Как в плохом романе»
(Посмотрите п.2 в Приложении, читает Иннокентий Смоктуновский)

«… — А хоть бы и все двенадцать, — сказала Берта. — Насколько мне известно, речь идет о двадцати тысячах. Не такие уж они щепетильные, можешь быть уверен.
Она пошла в ванную привести себя в порядок, а я стоял у нее за спиной, наблюдая, как она стирает помаду и заново красит губы, и тут я впервые заметил, какой у нее большой простоватый рот. Когда она поправляла мне узел галстука, я мог бы ее поцеловать, как делал всегда, когда она завязывала мне галстук, но не поцеловал.

В городе сияли огнями кафе и рестораны. Люди сидели на открытых террасах, и свет фонарей дробился в серебряных вазочках с мороженым и ведерках со льдом. Когда мы остановились у дома Цумпенов, Берта подбодрила меня взглядом, но осталась в машине, и я сразу же нажал кнопку звонка и очень удивился тому, как быстро мне открыли. А госпожа Цумпен, казалось, не удивилась, увидев меня; она была в черном домашнем костюме с широкими развевающимися штанинами, расшитыми желтыми цветами, и больше, чем когда-либо вызывала в памяти лимон.
— Простите, — сказал я, — мне хотелось бы поговорить с вашим мужем.
— Его еще нет, — сказала она, — он вернется через полчаса.
В холле я увидел много мадонн, готических и в стиле барокко, и даже в стиле рококо, если такие бывают.
— Прекрасно, — сказал я, — если разрешите, я приду еще раз через полчаса.
Берта купила вечернюю газету и просматривала ее, куря сигарету. Когда я сел рядом, она сказала:
— Я думаю, ты мог бы поговорить об этом и с ней.
— Откуда ты знаешь, что его нет дома?
— Я знаю, что он всегда по средам в это время играет в шахматы в цеховом клубе.
— Ты могла бы сказать мне об этом раньше.
— Пойми же меня, наконец, — сказала Берта и сложила газету. — Я хочу тебе помочь, хочу, чтобы ты научился сам устраивать такие дела. Мы могли бы попросить папу, и он устроил бы тебе этот подряд, ему стоило только позвонить; но я хочу, чтобы подряд получил ты сам.
— Прекрасно, — сказал я, — так что же мы будем делать: подождем полчаса или поднимемся и поговорим с ней?
— Лучше всего подняться, — сказала Берта.
Мы вышли из машины и вместе поднялись в лифте.
— Жизнь, — сказала Берта, — складывается из компромиссов и уступок.
Госпожа Цумпен удивилась не больше, чем минуту назад, когда я приходил один. Она сказала «добрый вечер» и провела нас в кабинет мужа. Потом принесла бутылку коньяку и разлила его по рюмкам; я не успел и заикнуться о подряде, а она уже положила передо мной желтый скоросшиватель. «Поселок Еловая Роща», — прочитал я и испуганно посмотрел сначала на госпожу Цумпен, потом на Берту, но обе они улыбались, а госпожа Цумпен сказала: «Откройте папку». И я открыл; внутри был другой скоросшиватель, розовый, на нем я прочел: «Поселок Еловая Роща — земляные работы». Я открыл и эту папку и увидел, что сверху лежит моя смета; в верхнем углу кто-то написал красным карандашом: «Дешевле всех».
Я почувствовал, что от радости заливаюсь краской, почувствовал биение своего сердца и подумал о двадцати тысячах марок.
— Боже милостивый, — сказал я тихо и закрыл папку, и на этот раз Берта забыла сделать мне замечание.
— Итак, выпьем, — сказала госпожа Цумпен. — Ваше здоровье!
Мы выпили, и я встал и сказал:
— Может быть, это неудобно, но вы, наверно, поймете меня — я хотел бы сейчас уйти домой.
— Я вас хорошо понимаю, — сказала госпожа Цумпен, — осталось только уладить одну мелочь.
Она взяла папку, перелистала ее и сказала:
— Ваша расценка за кубический метр на тридцать пфеннигов ниже, чем в самой дешевой из остальных предложенных смет. Я советую вам поднять расценку еще на пятнадцать пфеннигов, тогда ваше предложение все равно останется самым выгодным, а вы к тому же заработаете на четыре тысячи пятьсот марок больше. Сделайте-ка это сейчас же!

Берта вынула из сумочки авторучку и подала ее мне, но я был слишком взволнован, чтобы писать; я передал папку Берте и наблюдал за тем, как она твердой рукой исправила расценку за метр, написала новую итоговую сумму и возвратила папку госпоже Цумпен.
— А теперь, — сказала госпожа Цумпен, — осталась еще одна мелочь. Возьмите вашу чековую книжку и выпишите чек на три тысячи марок, это должен быть чек на оплату наличными, дисконтированный вами.
Она обращалась ко мне, но не я, а Берта вынула нашу чековую книжку из своей сумочки и выписала чек.
— Но ведь у нас и денег таких нет, — сказал я тихо.
— Когда объявят результат конкурса, вы получите аванс, и тогда у вас будут такие деньги, — сказала госпожа Цумпен….»
И так далее.

«Глазами клоуна»

Попробую рассказать очень кратко.
Дело происходит в Бонне, повествование представляет собой монолог Ганса Шнира, клоуна. Гансу двадцать семь лет, и от него недавно ушла Мари, чтобы выйти замуж за Цюпфнера, «этого католика». После ухода Мари, Ганс начал пить, отчего стал работать небрежно, и это тут же сказалось на его заработке. Денег не было, ему едва хватило на то, чтобы добраться домой. Квартира к приезду Ганса была готова, об этом позаботилась его знакомая, предупреждённая телеграммой. Его квартира, подарок деда (Шниры — угольные магнаты), на пятом этаже, где все окрашено в ржаво-красные тона: двери, обои, стенные шкафы. Моника убрала квартиру, набила холодильник продуктами, поставила в столовой цветы и зажжённую свечу, а на стол в кухне — бутылку коньяку, сигареты, молотый кофе. Ганс выпивает полстакана коньяку, а другую половину выливает на распухшее колено. Одна из насущных забот Ганса — добыть денег, у него осталась всего одна марка. Усевшись и поудобнее уложив больную ногу, Ганс собирается звонить знакомым и родным, предварительно выписав из записной книжки все нужные номера. Он распределяет имена по двум столбцам: те, у кого можно занять денег, и те, к кому он обратится за деньгами лишь в крайнем случае. Ганс набирает номер родительского дома и просит к телефону госпожу Шнир. Прежде чем мать берет трубку, Ганс успевает вспомнить своё не очень счастливое детство в богатом доме, постоянное лицемерие и ханжество матери. В своё время госпожа Шнир вполне разделяла взгляды национал-социалистов и, «чтобы выгнать жидовствующих янки с нашей священной немецкой земли», отправила шестнадцатилетнюю дочь Генриетту служить в противовоздушных войсках, где та и погибла. Теперь же мать Ганса в соответствии с духом времени возглавляет «Объединённый комитет по примирению расовых противоречий». Разговор с матерью явно не удаётся. К тому же ей уже известно о неудачном выступлении Ганса в Бохуме, о чем она не без злорадства ему сообщает. Чуть дальше Ганс в одном из телефонных разговоров скажет: «Я клоун и собираю мгновения». Действительно, все повествование состоит из воспоминаний, зачастую именно мгновенных. Но самые подробные, самые дорогие Гансу воспоминания связаны с Мари. Ему был двадцать один год, а ей девятнадцать, когда он как-то вечером «просто пришёл к ней в комнату, чтобы делать с ней то, что делают муж с женой». Мари не прогнала его, но после этой ночи уехала в Кёльн. Ганс последовал за ней. Началась их совместная жизнь, нелёгкая, потому что Ганс только начинал свою профессиональную карьеру. Ганса приводит в отчаяние мысль, что Цюпфнер «может или смеет смотреть, как Мари одевается, как она завинчивает крышку на тюбике пасты». Она должна будет водить своих (и Цюпфнера) детей по улицам голыми, думает он, потому что они не один раз долго и подробно обсуждали, как будут одевать своих будущих детей.
Теперь Ганс звонит своему брату Лео, который избрал для себя духовное поприще. Ему не удаётся поговорить с братом, так как в этот момент студенты-богословы обедают. Ганс пробует узнать что-нибудь о Мари, названивая членам её католического кружка, но они только советуют ему мужественно перенести удар судьбы, неизменно заканчивая разговор тем, что Мари не была его женой по закону. Звонит агент Ганса, Цонерер. Он грубоват и хамоват, но искренне жалеет Ганса и обещает вновь заняться им, если тот бросит пить и проведёт три месяца в тренировках. Положив трубку, Ганс понимает, что это первый человек за вечер, с которым он охотно поговорил бы ещё.
Дальше он общается с отцом. Узнав, что на тренировки сына требуется около тысячи марок в месяц, отец шокирован. По его представлениям, сын мог бы обойтись двумястами марками, он даже готов давать по триста в месяц. В конце концов разговор переходит в другую плоскость, и Гансу не удаётся снова заговорить о деньгах. Провожая отца, Ганс, чтобы напомнить ему о деньгах, начинает жонглировать единственной своей монеткой, но это не приносит результата. После ухода отца Ганс звонит Беле Брозен, его любовнице-актрисе, и просит, если получится, внушить отцу мысль, что он, Ганс, страшно нуждается в деньгах. Трубку он кладёт с ощущением, «что из этого источника никогда ничего не капнет», и в порыве гнева выбрасывает марку из окна. В ту же секунду он жалеет об этом и готов спуститься поискать её на мостовой, но боится пропустить звонок или приход Лео. На Ганса снова наваливаются воспоминания, то подлинные, то вымышленные. Ганс снова вспоминает свою кочевую жизнь с Мари и представляет её теперешнюю, не веря, что она может совершенно не думать о нем и не помнить его. Затем идёт в спальню, чтобы загримироваться. Со времени приезда он не заходил туда, боясь увидеть что-нибудь из вещей Мари. Но она не оставила ничего — даже оторванной пуговки, и Ганс не может решить, плохо это или хорошо.
Он решает выйти петь на улицу: усесться на ступеньки боннского вокзала таким, как есть, без грима, только с набелённым лицом, «и петь акафисты, подыгрывая себе на гитаре». Положить рядом шляпу, хорошо бы бросить туда несколько пфеннигов или, быть может, сигарету. Отец мог бы достать ему лицензию уличного певца, продолжает мечтать Ганс, и тогда можно спокойно сидеть на ступеньках и дожидаться прихода римского поезда (Мари и Цюпфнер сейчас в Риме). И если Мари сможет пройти мимо и не обнять его, остаётся ещё самоубийство. Колено болит меньше, и Ганс берет гитару и начинает готовиться к новой роли. Звонит Лео: он не может прийти, так как ему нужно возвращаться к определённому сроку, а уже поздно.
Ганс натягивает ярко-зелёные брюки и голубую рубашку, смотрится в зеркало — блестяще! Белила наложены слишком густо и потрескались, тёмные волосы кажутся париком. Ганс представляет, как родные и знакомые станут бросать в его шляпу монеты. По пути на вокзал Ганс понимает, что сейчас карнавал. Что ж, для него это даже лучше, профессионалу легче всего скрыться среди любителей. Он кладёт подушку на ступеньку, усаживается на неё, пристраивает в шляпе сигарету — сбоку, будто бы её кто-то бросил, и начинает петь. Неожиданно в шляпу падает первая монетка — десять пфеннигов. Ганс поправляет едва не выпавшую сигарету и продолжает петь.
Он хотел только покоя.
Послушайте, это очень грустная вещь, мне кажется, только немцы могут такое написать.

Приложения
1. Глазами клоуна
https://www.youtube.com/watch?v=nuh5Yhgo3Hs
2. Как в плохих романах. Рассказ. Читает Иннокентий Смоктуновский
https://www.youtube.com/watch?v=lpIwmmFiDzg
3. "Бильярд в половине десятого", 1958; Евгений Терновский;
4. Генрих Бёлль. "Крест без любви" / Библейский сюжет / Телеканал Культура
https://www.youtube.com/watch?v=OtrtFIdIBkw
Фото: Генрих Бёлль

30.3.2026