Синдром бывшего вундеркинда

Шёл он весь измочаленный, перевёрнутый, препарированный, измятый, истерзанный, затравленный... Шёл, куря сигариллу, вбирая дым в рот, смакуя и выпуская наружу; застёгнут на все пуговицы, фрак, не фрак, сгорбленный, он казался ниже ростом, чем был на самом деле; лет ему было двадцать пять, но он опережал в когнитивном развитии сверстников с самого детства; потрёпанный жизнью, худой, загнанный в угол, обгладываемый пауком вечности, он был похож на труп, который притащили рыбаки. Он шёл и пытался дышать, пытался прочувствовать своими лёгкими весь ужас этого безумного мира, пытался осознать величие дьявольской усмешки над земной обителью, но мысли то расцветали, то стирались, голова была вжата в скелет, и лишь тонкое нажатие могло пробудить давно заснувшие нервные окончания.
Было лето, и казалось удивительным, что в жаркий полдень этот обезумевший индивидуум вышел на свет божий из своей пропахшей гнилью коморки. Он вышел, чтобы купить сборник кроссвордов. Задержавшись взглядом на продавщице, он тихо промолвил, оголяя свои пропитанные табаком зубы:
- Дайте, пожалуйста, вот этот...
Он показал тонким указательным пальцем на иллюстрированный сборник.
Продавщица, поморщившись, достала нужный экземпляр и всунула моментально его в руки этому сутулому гражданину.
- Вот деньги. Сдачу не надо, - сказал он.
Отойдя от газетного киоска, он прошёл вперёд, миновал пешеходный переход, дошёл до скамьи, сел на неё и развернул сборник кроссвордов.
- Хм... да... То что нужно мне сейчас...
Сигарилла тем временем уже погасла в его пальцах, и он выбросил её.
- Эх, послушать бы сейчас какую-нибудь оперу... Давно не слушал я... Помню, как пел с отцом арии, пока был молод, пока жив был отец... Ещё мы любили смотреть балет по телевизору... И я с упоением читал Юна Фоссе... и Набокова... всё переваривал в себе... А Бродский просто был моей стихией, как и Мандельштам, как и Тумас Транстрёмер, Дарио Фо, Мураками... А как мы рисовали тогда с отцом, он учил меня академическому рисунку, правда, потом всё убеждал, что нужно обретать собственный стиль, нарушать каноны, переплавлять их в пули новаторства... Помню, играл вечерами на скрипке, на фортепиано... А как я зачитывался всевозможными энциклопедическими статьями, придумывал свои термины, свой язык... Пора давно минувших дней. Сейчас я по-прежнему глубоко поддерживаю научные достижения, люблю кибернетику, ядерную физику, космологию и историю мировой культуры, но всё моё содержание истлело, тлен и только, надгробие за надгробием, фаза утончённого погружения в могильный трепет, плесень на скалах, на потолке пещеры, чёрная метафизика вселенского отвержения, раковая опухоль заснувшего прогресса...
Он отодвинул купленный сборник, запрокинул голову и стал считать птиц, примостившихся на ветке.
- Так хочется ругнуться нецензурно, но я запретил себе это делать... Рафинированный интеллигент не должен браниться, тем более, поминать в это время божью матерь, Христа и всех святых, грешно в голове держать такое. Пусть психиатры скажут, что у меня обсессии, я-то думаю о себе, как об испорченной земной твари, которую ждут просто бесконечные адские мучения после завершения земного пути, никакой нирваны и перерождений, котёл с ядовитыми испарениями будет ждать мою душонку, но было бы хорошо, если бы там утоляли мою половую нужду несколько измученных чёртом шлюх, познавших все прелести пекла, все прелести садомазохизма, орально, анально и... и...
Он закрыл глаза, представив всю картину, достаточно чётко, и вдруг ему стало тошно от своих мыслей, образов.
Схватив покупку, он продолжил свою прогулку. У ног что-то клевали воробьи. Он прогнал их, негодуя.
- Больно осознавать собственное отсутствие, - пробормотал этот призрак. - Когда никто не считает тебя за человека. И все напрочь забыли, что когда-то я был вундеркиндом, подавал большие надежды.
Он вспомнил, как побеждал в шахматных турнирах ещё юнцом, и слеза прокатилась по его щеке.
- А ведь мог стать вторым Бобби Фишером... Но не стал, увы... Чёрт бы побрал эту систему образования...
Злость кипела в нём, разрывая нутро. Но годы успеха давно прошли, остались лишь воспоминания о сладостной жизни...
Теперь отца не было в его жизни, он умер от инфаркта, а ведь именно отец поддерживал всячески его раннее развитие. Мать обычно занималась домашними делами, любила читать иногда детективные и любовные романы, ещё кулинарные книги, но не больно была образована и приобщена к высокой культуре.
Он шёл, и ему было по-прежнему тошно, будто он проглотил червя. Внутри кошки скребли. Душа вся была изранена невзгодами. Да, он работал научным сотрудником, но работа эта ужасно оплачивалась, в ней не было никакого смысла лично для него. Он постоянно жаловался на судьбу, на то, что она так отвратительно сложилась.
И Бога не было в его душе давным-давно, ибо всё святое там было изуродовано, омрачено, посыпано пеплом. Выжженное поле. Выжженные грёзы. Выжженные мольбы.
Только сборники кроссвордов порою радовали его, как напоминание о системности, о словарной упорядоченности. В хилой комнатке ждал кот, которого он плохо кормил. Кот тоже был обозлён на всех и кусался, царапался неистово.
Зачем он жил, одному Богу было известно. Ведь проживание жизни было для него издевательски болезненным процессом. И даже книжная полка дома больше не взывала к себе - хозяин плюнул на неё, отложив до последних времён. Он был не первым и не последним в данном ряду.
Такова незавидная участь многих, подобных ему... Вечное проклятие... Вечное наваждение...