Возвращение

Андрей Бурков возвращался домой. Сначала самолёты с многочасовыми пересадками и задержками рейсов,потом поезд,недоверчиво и невнятно принявший его в своём купе,затем автобус, надрывно взывая мотором,медленно (дороги так и не стали лучше за то время,что Андрей прожил за границей), но верно вёз его по до боли родным и знакомым местам:вот старая ферма,на которой он ребёнком помогал бабушке по хозяйству,вот река и поле с белым клевером,люцерной и луговым мятликом, куда Андрей всегда уводил пастись их корову Матрёну,а та потом поила его парным молоком(больше такого молока и не испить уже).

«Если бы мы могли родину,леса,пасеку эту,дорогу,речку и дом с окнами в сад увозить с собой!Чтобы вот так вот,сев потом в автобус на станции детства, понять,что если обернуться,можно на задних сиденьях обнаружить себя маленького,маму с только что испечённым яблочным пирогом,бабушку в любимом резном платке,тепло рук,тепло глаз!»

Андрей так задумался, глядя в окно,что даже не заметил,как всё это произнёс вслух,но никто не ответил ему.Люди были заняты собой и своими мыслями,у кого-то они горькие,у кого-то счастливые, и лишь водитель,грустно усмехнувшись в усы,закурил древний «Беломор».Давно не вдыхал Андрей этот запах.Наверное,ещё с тех времён,как деда-фронтовика не стало.Дед любил его совершенно по-особенному: учил вырезать из дерева сказочные корабли, которые обязательно потом отправлялись по речке в неизведанные страны, вместе они ловили окуней, готовили к зиме покосившийся сарай, выравнивая крышу и утепляя войлоком и мхом. О войне дед мало рассказывал. Сразу мрачнел, и лишь с наступлением холодов старые раны давали о себе знать — дед наполовину состоял из осколочных ранений, которые нестерпимо болели в межсезонье. Так сам себя и назвал — железный дровосек. Умер дед тихо. Словно уснул просто. Оставив на память о себе ордена да пачку «Беломорканала».Отца Андрей никогда не видел. Мама обманывать про  его героические полёты в космос не умела, хоть однажды и попыталась, этого хватило, чтобы просто понять-он ушёл. Чужой человек.Тень,которая никогда не станет родной.

Андрей Бурков возвращался домой. Нескончаемой маетой тянулся сирый лес — осень на исходе, скоро зима. Испещренное белесыми шрамами низко склонилось небо, готовясь к снегу. Старая деревянная церквушка на краю села, в которой крестили Андрея — бабушка была верующим человеком и, несмотря на все антицерковные запреты в советское время, сумела сохранить в себе вот это непререкаемое чудо Божье.

Мама очень тяжело восприняла его отъезд.Называла это побегом в чуждую нам заграницу.На все  доводы, что человек имеет право увидеть мир не только в чёрной дыре телевизионного ящика, но и воочию, чтобы иметь обо всём своё собственное суждение.Мама в такие минуты всплескивала руками, отвергая и саму возможность иной жизни, и самого Андрея.Ведь какие могут быть свои мнения и взгляды, кроме как: «Там враги,а здесь свои!» Договориться о чём-то было тщетно.Мама стояла на своём: «берлинской стеной» отчуждения. Андрей уехал. Плохо. Не попрощавшись.

Три года его отсутствия и молчания на это время хватило, чтобы жизнь разделилась на «до» и «после».Сначала ковид отрезал и без того шаткие границы, потом СВО, и лишь звонок,который разрезал мир Андрея надвое,заставил его найти тысячу и один путь,чтобы приехать домой! Школьный приятель Мишка сообщил ему о том,что мама тяжело заболела и хочет, вопреки всему, повидаться с ним.

Через двадцать четыре часа Андрей уже преодолел половину маршрута такой близкой ранее, но катастрофически далёкой сейчас дороги домой! Встречать его должен был Мишка.Он,несмотря на всю заманчивость «лёгкой жизни», так никуда из посёлка и не уехал. «Где родился, там и пригодился». Учительствовал в местной школе. Даже драмкружок организовал.

«Чехова ставим. Наш был человек!"И заразительно смеялся.Мечтали мы ещё в школе наивно,по-детски,как я разбогатею в этой самой загранице,вернусь домой, будет своё хозяйство: всё местное, вкусное будем делать по рецептам наших бабушек — соленья, варенья, грибы, и продавать. Честное было время и чистое. В котомке памяти Андрей нёс всё это и будто не верил, что было это с ним и про него.

Автобус остановился на знакомой остановке. Андрей поспешно вышел из автобуса. Модные джинсы, куртка Tom Ford, дорогие сигареты. В этом всём здесь он выглядел, как пришелец из космоса. Люди смотрели, не понимали, что этому посланнику враждебного западного мира нужно в их посёлке. Мишки не было. Андрей закурил, не спеша прохаживаясь под разбитым козырьком автобусного пристанища. Щемящее чувство безысходности вдруг накрыло с головой. Его маленькая родина, будучи частью такой большой страны, за время его отсутствия постарела на сто тысяч зим.Разруха была видна и ощутима на уровне подкожных вибраций, а может, ему просто было с чем теперь сравнить,или же нет,просто когда-то деревья были большими,а он нет,и всё было совсем иначе! Так почему же именно сейчас Андрею так сильно хотелось уснуть,а проснувшись увидеть молодую, звенящую маму, бабушку и Матрёну, деда!

Не дождавшись Мишу, возможно, занят, возможно, забыл время и дату его приезда,Андрей отправился к своему дому.Покосившиеся заборы соседских домов казалось, с укором смотрели вслед приезжему.Сваренная каждодневными дождями каша на дороге пешему мешала пройти, машинам же тут и вовсе делать было нечего. Андрей уже и забыл, что в это время года здесь впору носить рыбацкие сапоги, а никак не кроссовки из последней коллекции Nike. Дверь в его дом была заколочена снаружи досками. Тишина обожгла.

«Ты это к кому, болезный? Чужие здесь не ходят». Андрей обернулся. Перед ним стоял дядя Коля — школьный завхоз. Водка после смерти жены стала для него главной подругой, состарив  лет на двадцать,и теперь на Андрея смотрело некое подобие человека с усталым, полным безысходности и пустоты взглядом.

«Это я,дядь Коль! Андрей Бурков. Три года же всего прошло, неужели не узнали!» Дядя Коля медленно подошёл ближе.В каждом движении читалась неприкрытая злоба. «Явилось отродье капитализма!» Попятившись, Андрей, подобно мячу из стихотворения Агнии Барто,перескочил по другую сторону забора во двор. Сломать калитку дядя Коля как-то не пытался, но и достать Андрея очень уж хотел. Зная страсть завхоза к спиртному,Андрей вспомнил, что в рюкзаке у него лежит бутылка французского коньяка, который он купил в Duty Free для Мишки.Мишка явно не спешил его лицезреть, а вот от дяди Коли просто так сейчас точно не избавится. Как-то точат зуб на него, видимо, многие в посёлке.

«Дядь Коль! Чего нам ругаться-то. Это как-то не по-человечески, всё же. Я вот не с пустыми руками. Подарок вам привёз». И, открыв рюкзак, Андрей вытащил «уставший» от долгого пути коньяк.Ненависть к «злобной Европе», конечно,читалась в каждом слове дяди Коли, но желание выпить, да ещё и заграничного,было больше. Разомлев от коньяка, дядя Коля поведал Андрею о том, что мама так и не дождалась его приезда.Умерла почти в начале осени. Скоро вот сорок дней как.В посёлке кто-то упорно распространял лживые слухи о том, что он работает на западную разведку и скоро все здесь благодаря ему станут рабами буржуев. Маму травили. Она молчала, но всегда защищала его.

От этих слов Андрею стало так больно, словно тысячи снарядов разом взорвались внутри.Не соглашаясь,не общаясь с ним здесь,она билась за него ценой собственной жизни и здоровья.Мир вдруг, подобно зеркалу, разлетелся на тысячи осколков. Андрей осел в пожухлую, смятую ветрами жёлтую траву у забора.

«Мишу! Мне бы срочно найти его! Вместе мы бы, вот как раньше, помните, дядь Коля, всё отстояли, всю правду сказали всем тем, кто считает, что я враг! Враг, имеющий свои взгляды и видение! Всегда был таким и буду!»

Дядя Коля посмотрел на него темным от алкоголя взглядом и ответил: «А Мишки-то тоже нету. Две недели как забрали на СВО, да мать уж похоронку на него получила».

Может ли жизнь в одночасье стать бременем? Может ли жизнь, дарившая и обещавшая столько важного и большого, в одночасье стать плахой? Может. Если вдруг ты понимаешь, что остался совсем один на этом бессмысленном свете. И нечего больше достигать.Некому демонстрировать собственное псевдопревосходство в знаниях жизни, людей, себя. Не перед кем показывать и навязывать собственную правду, прикрытую модным луком вседозволенности. Потому что те, кому ты был по-настоящему дорог, просто ушли. Молча. Без борьбы. Без стенаний. Наверное, именно это и есть смирение. Наверное, это и есть всепрощающая, безусловная любовь, хоть и своя она у каждого.

Старая церквушка давно осталась позади, скоро покажется река, унёсшая дедушкины кораблики  детства в пучину талых вод. Андрей Бурков вёз обратно в «страшную Европу» всё, что забыл о себе, но о чём ему так, не прощая ничего, напомнили: мамины письма, которые она писала ему от руки, но так ни разу не отправила, Мишкины стихи, молчаливо запрятанные в пожелтевшую тетрадь, и свои, никому уже теперь не нужные мечты, невыносимое бремя бытия.