Уткин день календаря

Заканчивался март. В этом году он выдался необычно солнечным и ярким. Погожие безветренные дни были окрашены в два цвета – небесно-голубой и снежно-белый. Вечера подмешивали фиолетовых и розовато-лиловых оттенков, но целых три недели в городе доминировали краски неба и снега.
В последнюю субботу марту, видимо, взгрустнулось от того, что время его истекло, и пришла пора прощаться. Небо затянуло белесой дымкой и все вокруг стало каким-то скучно серым.
 Я долго раздумывала над тем, куда направить свои стопы, совершая ежедневную прогулку, но неожиданно для себя села в трамвай и уехала в Сокольники, в самый дальний конец парка. Это был довольно длинный, петляющий вокруг всех прудов маршрут. Выбор показался мне неудачным и я, с сожалением, подумала, что прогулка будет нелегкой, придется пробивать тропу, приваливаясь в тяжелый, подтаявший мартовский снег. Тем не менее, я вышла на остановке «Лингвистический университет» и упрямо вошла в лес.
 Тропа, протоптанная в снегу, раскисла. Я шла, оскальзываясь и чертыхаясь. Тут и там в сероватом снегу чернели проплешины. Не оставляя следов на грязноватом слежавшемся снегу, от тропы врассыпную побежали какие-то серые комочки. Это дрозды и зяблики, оголодавшие за долгую многоснежную зиму, сновали среди прошлогодней листвы, выискивая себе поживу – червяков и личинок. Им было еще не до песен, наестся бы досыта, и только где-то вдалеке звенела синица: зинь-зинь, зинь-зинь.
 Пруды, вдоль которых я шла, были покрыты коркой рыхловатого льда, похожего на пенку на холодном кипяченом молоке. Лишь по закраинам, у западного берега, там, куда доставали солнечные лучи, темнела тяжелая вода. Вся западная аллейка уже протряхла, лишь кое-где в низинах клочками неба блестели лужи. Приходилось шагать цаплей, выбирая кочки повыше, чтобы обойти топкое место. Казалось, лес еще не проснулся. Деревья черными метелками подпирали низкое небо. Земля тоже была сонной и холодной. Кое-где взгляд цеплялся за первые зеленые травинки, но это была еще прошлогодняя, перезимовавшая под снегом зелень. Словом, ничего интересного я не увидела, если не считать серого ризеншнауцера, который надолго замирал посреди дорожки, словно засыпая на ходу. Тогда семейная пара, гуляющая вместе со своим псом, останавливалась, и кто-нибудь из них возвращался и будил пса. Вернувшийся проделывал над псом странные пасы руками, как если бы кукловод дергал за ниточки марионетку, и уговаривал его продолжать прогулку. Пес поднимал  бородатую морду, долго смотрел на человека, думая о своем, собачьем, и, ковыляя, трусцой пробегал еще пару десятков метров, чтобы снова на долго замереть. Пес отнюдь не выглядел старым. Возможно это был пес-философ?
Как ни интересно было наблюдать за этой троицей, но такая скорость передвижения мне быстро наскучила и я пошла дальше.
 Вскоре показался большой пруд. В жаркие летние дни в нем, словно головастики, кишмя кишат москвичи. Но пока и он во льду. Вся территория вокруг пруда в прошлом году подверглась энергичному благоустройству. Были установлены мостки и скамейки, шезлонги и столы, павильоны, раздевалки, душ и туалеты. По берегам  высадили деревца сосен, извилистой ивы, вдоль дальнего берега из прошлогодней травы торчали прутики тополей, выстроившиеся в два ряда как дошколята на прогулке. В одичавшее за годы запустения место вторглась цивилизация и облагородила каждый его уголок. Столица, как-никак.
 Ничего интересного для себя я не нашла, все это я уже не однажды видела и поэтому просто гуляла, дышала свежим, влажным воздухом и отдыхала от городского шума. Лишь иногда за деревьями проносилась электричка. Больше сонную тишину ничто не нарушало.
 Большинство шезлонгов было занято. В них лежали доверившиеся весне люди. Кое-кто читал. Одна девушка держала в руке новенький томик Набокова. Рядом на столике притулился ноутбук и несколько тетрадок. Может быть роман «Дар» входит в учебную программу? Увидеть человека, читающего бумажную книгу, в наше время – довольно большая редкость. Эти люди, с книжкой в руках, всегда поднимают мне настроение, и вызывают в душе теплую волну, словно я братьев по разуму встретила. Я замедляю ход, скашиваю глаза и тайком стараюсь прочитать название. Такая игра. И, хотя я сама теперь читаю книги редко, больше слушаю, книжные магазины для меня – место почти сакральное. Там я хожу между стеллажами, беру томики, прочитываю несколько страниц и, по-собачьи принюхиваясь, втягиваю вкусный книжный запах.
 Выглянуло солнышко. Люди в шезлонгах разомлели окончательно, а я все ходила туда – сюда вдоль берега Путяевского пруда. Вдруг я заметила утку, обычную крякву, серовато-коричневую самочку. Утка держалась особняком, на некотором удалении от довольно большой стаи крякв. Она красивым четким двойным силуэтом выделялась на фоне голубого лоскута отраженного неба. Мне захотелось ее сфотографировать. Круги, расходящиеся от утиных ног, качали ее собственную копию и отражение кустов краснотала. Картинка должна была получиться интересной. Пока я доставала телефон и настраивала камеру, утка начала энергично чистить перышки и прихорашиваться. Мне никак не удавалось снять ее в статичной позе. Казалось, она задалась целью навести абсолютную красоту. Желтый клюв без устали перебирал каждое перышко: то она вытягивала крыло и засовывала под него голову, то изогнув шею, перебирала перья хвоста, то что-то приглаживала на груди.  В общем, все мои попытки застать ее в красивой позе провалились. Минут пятнадцать-двадцать длился этот тщательный туалет.
 Наконец, она подняла голову. Встряхнулась. Посмотрела в сторону утиной стаи и громким, каким-то противным, сварливым голосом закрякала: Кря- кряк! Кряяяяк- кря!
 Она явно к кому-то обращалась, звала кого-то. Кого? Утки в стае даже головы не повернули. Одни из них дремали на льду, стоя на одной ноге и засунув голову под крыло, другие что-то искали в ледяной каше, несколько уток плавали по узким водяным канальцам среди льда, словно маленькие ледокольчики. Никто из них не отреагировал на зов.
 Красотка, так я про себя ее назвала, постояла не шелохнувшись, подождала и выдала новую серию кряков. Еще громче, настойчивей и противнее. Стая осталась индифферентной, как и прежде.
 Вдруг от стаи, с дальнего ее края в сторону Красотки двинулся селезень. Чем громче она орала, тем быстрее шевелил он своими ластами. Он даже шею вытянул, так заторопился. Плыл по воде, перебегал по льду, снова плыл и все время пришепетывал: Шев-шев-шев-шев…
 Сценка получилась уморительная. Я представила, как бы это было, если бы вместо уток в ней участвовали люди… Где-нибудь в одесском дворике, корпулентная дама в халате и бигуди выходит на террасу и зычным голосом, на весь двор, зовет своего муженька, который застрял во дворе, наблюдая за партией в домино. Она его час назад посылала за батоном и постным маслом, а он увлекся, забылся и теперь, виноватый, трусцой бросился на женин зов. Авоська с батоном болтается в руке, в бутылке с маслом взбились пузыри, мужичок торопится, голова вперед, словно финишную ленточку спешит разорвать. А жена разошлась с упреками, припоминает ему все грехи со дня свадьбы. Щелкают костяшки домино, скрипят качели, привязанные к толстой ветке каштана. Но я, кажется,  увлеклась…
 Селезень меж тем подплыл к своей мадам, закивал головой, зашепелявил: шев-шев-шев, уговаривая успокоиться, и не начинать скандал. Красотка еще раз крякнула недовольно. Замолчала. Постояла неподвижно. Посмотрела на мужа, нехотя, переваливаясь, опустилась в воду и поплыла вдоль берега. Селезень – за ней, чуть сзади. Подкаблучник! – рассмеялась я и двинулась в обратный путь, домой.
 Я где-то читала, что человек по-настоящему проживает только то время, которое запоминает. Большинство же дней, обычных, рутинных проходят без следа.  И, поскольку, людям свойственно помнить хорошее и забывать плохое, представляете, как насыщенно жили бы люди, если бы в зачет жизни шло только хорошее, интересное время. Думаю, стоит прилагать усилия, наполняя свой жизненный контент какими-то яркими переживаниями, пусть даже минутными ощущениями счастья, запоминающимися событиями, или хотя бы вот такой смешной и малозначительной сценкой из жизни утиной семейки.

28 марта 2026