Сказанное сердцем Памяти Михаила Брифа

В прошлом 2025 году 22 октября в Нью-Йорке скончался поэт  Михаил Бриф. Родился  он 17 марта 1947 в Херсоне. Окончил филологический факультет Херсонского пединститута. Преподавал русский язык и литературу в сельских школах Херсонщины. Возглавлял литературную студию при Доме культуры строителей. С 1994 г. жил и работал в США.
Неоднократно публиковался в периодике бывшего СССР, в американских изданиях «Новый журнал», «Побережье», «Встречи», «Новое русское слово» и т.д. Лауреат конкурса “Пушкин в Британии”. Участник антологии «Год поэзии» (Киев, 2022 и 2024).
Автор книг поэзии: «Високосный век» (1991), «Галера» (2003), «Единственное небо» (2004), «Братья милосердия» (2006), «Предзимье» (2007),  “Черная дыра”(2019).


Стихи Михаила Брифа я впервые встретила в газете в 2003 году. В стихотворной подборке в цикле “Памяти мамы” были такие строчки:

Сколько слез горючих пролито
мамою  моей, пока я рос.
Был я робок, вот какое горе-то,
вот причина безутешных слез.

Мне бы чуть побольше одержимости,
я тогда бы маму поразил:
вырастил бы ей на радость жимолость
и прощенья б тихо попросил…

…Жимолость цветет средь сада летнего,
сладкими дурманами пьяня.
Только маме не увидеть этого -
нет ведь больше мамы у меня.



       Стихи сразу брали за душу своей открытостью, искренностью, простыми человеческими чувствами. Вот она пронзительно настоящая поэзия! Его имя запомнилось моментально. Все-таки Нью- Йорк не сплошной вакуум, есть тут  прекрасные русские поэты, думала я, и эта мысль очень согревала. Потом была другая встреча с его творчеством тоже на страницах газеты “Новое русское слово”, и там же было маленькое объявление о поэтических чтениях в Манхэттене. Пошла на эти чтения, хотя Михаил Бриф в программе выступлений не значился, но зато я смогла приобрести его поэтический сборник “Галера”.  Некоторые стихи из этого сборника запоминались сами собой: “Любят все, только любят - не всех. Как ты жизнь прожила без меня”, “Кто подскажет мне простые, безыскусные слова? Никого вокруг. Пустыня. Называется Москва. Отчего же сердце стынет? Почему душой продрог? Никого вокруг. Пустыня. Называется Нью-Йорк”, “Я сижу над стихами, я стихами травлюсь - молоко мне давайте за вредность.”, “Ни для кого стихи пишу, Ни для кого бренчу на лире”. Все классические  темы трагического поэта были представлены во всей полноте: безответная любовь, одиночество, сиротство, тщетность поэтического труда.  Как редко у кого,  у Брифа присутствовала и еврейская тема в таких стихах как “Скрипач”, “Шлимазл”, “Единственное небо”. Точно так же называется и один из его поэтических сборников.

Страдали мы зазря ли?
Весь мир нам был - острог…
Судьба моя, Израиль,
души моей восторг.

Стихотворение Requiem, пожалуй, стоит привести полностью. В нем не только боль о евреях, погибших в Холокосте, но и скорбь по навсегда утраченному языку идиш.
 
   Дымами стали девочки в Литве,
   и в Киеве, и в Гомеле, и в Польше.
   С любимыми не свидеться им больше.
   Одной росинкой больше на траве.
 
  Уже не встретить юношам невест.
   Те девочки давно дымами стали.
   Поют на идиш девочки с небес.
   Дымами стали — звать не перестали.
 
  Ночное пенье слышишь ли вдали?
  Как можно спать, смежив блаженно веки?
  Нам не простят те девочки вовеки
  того, что песню мы не сберегли.


 
Году в 2006 состоялось мое знакомство с поэтической тусовкой Бруклина,  и к моему удивлению,  все поэты знали Мишу Брифа и принимали это как должное, не видя в том ничего особенного. Наконец,  увидела и я его вживую на его персональном выступлении в библиотеке году в 2008. Подошла за автографом. Как же он был несказанно рад, тронут, взволнован. Он вел себя совсем не так,  как маститые, уверенные в себе поэты, а как ошалевший от счастья мальчишка. Бриф, по-видимому, всю жизнь ощущал себя подростком и очень точно это выразил в одном стихотворении: “Было мне тринадцать, стало пятьдесят. Пятьдесят, а все же  - там внутри - тринадцать.”


Завязалось наше общение, в основном, телефонное. Жил он далеко. Я по почте посылала ему свои стихи, он им давал свою критическую оценку, иногда жесткую, хотя, бывало, и хвалил.  Я очень доверяла его профессиональному мнению. Бриф был тонкий знаток языка, мастер слова. Но мы много болтали и просто  о жизни, о книгах, о фильмах, о знакомых, о себе, о любимых поэтах. Его кумиром, безусловно, был Высоцкий. Ахматову, как мне показалось, Бриф недолюбливал, но Цветаева точно входила в число любимейших. Не случайно, что он посвятил ей целый цикл под названием “Возвращение”.

Любовь была — безответная.
Зря столько земель пройдено.
Знать не знала, не ведала,
что встретит удавкой родина...
 
В этом же цикле он использует эпиграфом строки Пастернака “Быть знаменитым некрасиво” и в своих стихах полностью переиначивает их первоначальный смысл таким образом, что они из призыва к скромности приобретают острое гражданское звучание, превращаются в упрек жестокой родине, ставшей гонительницей поэтов:


Прокляла своих мёртвых Россия,
а живые кивали согласно.
Знаменитым здесь быть некрасиво,
здесь постыдно им быть и опасно.


На лесоповале таланты,
а в сердцах беспросветная осень.
С милосердьем в отчизне неладно,
Иль она не отчизна нам вовсе?
 
      
Вообще-то Брифу в немалой мере была присуща гражданская страсть в стихах, в отличие от многих элитарных поэтов, ушедших в заумь, как ему казалось, поселившихся в башне из слоновой кости.  Он не чурался острых тем, не боялся политики, как сказали бы теперь. Бриф писал и о Холокосте, и о Гулаге, и о беспросветной лжи и мраке в СССР. Приведенные стихи из того же цикла прекрасно это демонстрируют:


Поэта исход неминуемый ждёт —
фатальный, летальный.
Поэт — он пророк, то есть именно тот —
крамольный, опальный.


Марина Цветаева, действительно,  очень родственна Михаилу Брифу в трагическом мироощущении, в своем романтизме, максимализме,  отверженности и несчастье. “Счастливые стихов не пишут и даже не читают их”, совершенно серьезно считает Бриф в одном из своих стихотворений.  Миша и в самом деле не понимал тех, кто посвящал стихи своим мужьям или женам, посмеивался над такими стихотворцами, не верил им.  В его поэтическом мире “Любовь -  мертва, увяли хризантемы, но знатно засолились огурцы”. Для него, как и для Цветаевой, быт и бытие безнадежно разорваны, несовместимы, счастье недостижимо, любовь недосягаема. Любовь в художественной системе Брифа “всегда пожар, всегда огонь”, высокое парение над обыденностью, а если это исчезло, то тогда она “негодное прибежище, бездушное чудовище.”


    «Ау, моя желанная звезда,
ночная лётчица,
счастливым не бывал я никогда —
ой, как же хочется!..»


«Был всяким я: отчаянным и злым,
щенком освистанным,
но не припомню, был ли я любим
хоть раз единственный?»


В стихотворении “Одиссей слушает сирену”  речь о пении, таком прекрасном, завораживающем, влекущем куда-то в запредельные дали, пусть даже и к гибели, но в бессмертие и вечность, что никакое пение обычной женщины с ним не сравнится.


О, как сладко поёшь ты!.. Вослед поспешу, побегу!..
Но привязан я к парусу.
На мгновенье умолкла. Я сник, переждать я никак не могу
паузу.
Что геройства мои?.. Буду пенью внимать я сполна,
мне ведь вечность обещана.
Пой! Солируй! Томи! Так вовек не споёт ни одна
Женщина.


Мишу всю жизнь гложили сомнения, а нужны ли кому-нибудь его стихи, его творчество, но все же в лучшие минуты и у него прорывалась вера, что “и у ваших сыновей
нужда возникнет в музыке моей.” На недавнем вечере, посвященном его памяти, это подтвердилось. Многие в зале невольно шевелили губами, проговаривая наизусть его стихи в унисон звучавшим со сцены.  “Сказанное сердцем”, трогает душу и потому легко запоминается. За кажущейся легкостью формы стоит серьезный, профессиональный труд, обеспечивающий чистоту строки, точность и выразительность, отсутствие лишних слов и совершенство звучания. У Миши Брифа классические, понятные, прозрачные и короткие стихи, не отягощенные сложной метафоричностью, но это не умаляет их глубины и силы эмоционального воздействия. Их всегда хочется дочитать до конца в отличие от многословных длинных виршей некоторых интеллектуалов от поэзии.


   
Слов пустил немало
по ветру. Постой!
Сердце их сказало
или гонор твой?
 
Сколько ни усердствуй,
сокровенно всё ж
сказанное сердцем,
остальное — ложь.


И все же представление о полном сиротстве одинокого поэта не совсем верно. У Михаила были сыновья, которые во многом ему помогали, и младший заботился о нем, когда  ухудшилось его здоровье. Были маленькие внучки, коих он навещал и нежно любил. Брифа приглашали на литературные чтения, устраивали презентации его книг. Многочисленные  друзья  и почитатели его таланта регулярно собирались у него на кухне в день его рождения. Он был прекрасным собеседником, и хотя я не всегда с ним соглашалась, разговаривать с ним было интересно. Мы с ним резко расходились в восприятии Бродского, например. Бриф считал его поэзию холодной и бездушной, и какие бы доводы я ни приводила против, ничто не могло заставить поэта изменить свое мнение. Также помню, что многие стихи из последнего сборника Миши “Черная дыра” мне резко не понравились, а то и шокировали. Я ему об этом сказала, конечно же, и даже выразила свою реакцию в стихотворной форме. Миша в ответ  молчал, не возражал. Пришлось самой прийти к выводу, что не нужно было бы мне путать лирического антигероя с личностью самого автора. Но в целом, поклонники  поэзии Брифа находили в его  стихах отдушину, узнавали себя в его неудачах, грехах и невзгодах, утоляли свои душевные раны. Не в этом ли и заключается главная сверхзадача поэтического творчества?


В начале этого очерка приведена официальная биографическая справка о Михаиле Брифе, а вот, что написал он о себе  сам в один из журналов, где планировалась очередная публикация его подборки.

“Всю жизнь я старался писать о любви. И только. Не всегда получалось, но это другое. Любовь — это единственное, что могло спасти душу от гибели. Счастливые люди, я считаю, стихов никогда не пишут. И даже никогда их не читают. У счастливых людей другие ориентиры и другие ценности. А поэзия — это последнее пристанище для всех тех, кто в этом мире окончательно и бесповоротно обездолен и одинок, кто способен только на этот подвиг. Из собственных злосчастий, грехов и невзгод поэт сотворяет стихи. И кого-то, возможно, эти стихи излечат и спасут. Значит, поэт не зря жил, не зря страдал, не зря исчёркивал бумагу. И ещё одно я знаю твёрдо, неоспоримо: поэты — лекари, поэты — спасатели, поэты — БРАТЬЯ МИЛОСЕРДИЯ. Для этого рождены, для этого и явились на свет.”