О силе, совести и любви

О силе...
 
Когда я говорю о силе, я всегда ощущаю себя русской женщиной.   На вечере Ольги Фокиной в Ленинке поэт Владимир Костров сказал: «Чтобы быть русским надо иметь много здоровья». Не могу гарантировать, что повторяю слово в слово, но почти слово в слово.
Я слушала, как читает свои стихи Ольга Александровна и всё больше осознавала, насколько Костров прав. И что мне тоже Бог дал много здоровья на эту мою жизнь, в которой чего только не было, но так мало было отдыха, душевного покоя, той самой тишайшей, светлой милости, когда не трепещет нерв и не болит мысль.
Дети, дети, дети мои! Сколько вас? Разве трое?
 
Почему-то вспомнилось, как в две тысячи первом году я уезжала с дачи с трехлетней доченькой. Как собрала с грядок овощи в свой единственный автомобиль — сумку-тележку. Дача всегда была нашей кормилицей.
Семь верст не крюк – дошли до автобуса, на нём - в город на станцию. А там она, родная электричка, своя, воскресенская, а значит, пустая ждёт. Это хорошо, не надо пробиваться в рязанскую, в которой всегда битком народа.  Нюру я завела в тамбур и подхватила тележку, чтобы закинуть на ступень. Да не больно-таки было – ноша моя своей тяжестью вывернулась и потянула меня в щель между платформой и поездом. Сама сумища застряла, а я провалилась по плечи, повисла, зацепившись за грязную ступень. Не знаю уж каким чудом, но подтянувшись к вертикальному тамбурному поручню, зацепилась за него и с трудом вылезла за какую-то минуту до того, как закрылись слепые, автоматические двери. Откуда и силы взялись. Испуганная Нюрочка кричала и плакала, но помочь нам было некому. Платформа гудела пустотой, вагоны тоже. Помощников машинистов сократили ещё в прошлом веке. Некому помогать. Вползла я в тамбур, встала на ноги, взяла за руку ребенка, и потянула эту проклятущую сумку в вагон.
 Оттёрши свои руки от грязи, а Нюрины щёки от слез, я потом два часа дороги думала о своей бабушке и её жизни, которая так была похожа на мою. Я утешала себя тем, что мне всё-таки легче. Ведь мне не надо ездить под Рязань, чтобы обменять одежду на зерно. Не нужно тащить на себе пудовый мешок к станции… Но это уже другая история… Э то история другой русской женщины...
 
------------------------------------------




О совести...
 
В потоке разнообразных или однообразных дней (кому как повезет, кто на что нацелен) мы мало замечаем важнейшие события в своей жизни. Точнее сказать мы путаем самое важное с неважным. Всё это потому, что самое важное всегда малозаметно.
Анализируя ранее свою жизнь, я часто относила к самым важным событиям свои влюбленности и свадьбы, разводы, рождения детей, получения какого-то статуса или роста. Однако, так случилось в моей жизни, что однажды шаблоны моего восприятия разбились. Это произошло в одна тысяча девятьсот девяносто седьмом году. Год, в котором Россия жила не сладко. Точнее горько. А еще точнее — голодно.
Так вот…  Приютился у нас на Таганке старый дед-бомж. Грязный и обтрепанный он примащивался на пороги подъездов, низкие заборчики газонов в скверах и дворах. Но я никогда не видела его сидящим на скамейке. Даже если она была рядом, дедок на неё не садился. Это было просто моё наблюдение - таков был дед — не искал он места в обществе людей, только с кошками и птичками. Мне всегда было его жаль, потому что старый, потому что грязный, потому что всегда подвыпивший и смрадный. Но я никогда не считала его голодным. Видела и не раз, как он с аппетитом уминает тушенку, выгребая её пальцами прямо из консервной банки. Жирноватое мясо падало в его чёрный рот с гнилыми зубами, а я сглатывала слюну, с голодной завистью подглядывая мимоходом за сим трогательным процессом.
Я с детства обожаю тушенку, да и вообще люблю всё мясное. Однако, в тот год у нас и тыква была за счастье, потому как дома кроме меня едаков - безработный муж и двое детей подростков в самом прорыве роста и развития. Посему мяско мне только снилось, да и сны я эти себе запрещала. В общем, тому бомжу я сильно завидовала по причине его мясной сытости.
Однажды, шла я по переулку Гвоздева в «Копейку» за хлебом, как неожиданно передо мной появился этот самый дедушка-бомж: «Дочечка, дай копеечку». Резко пахнуло немытым телом и перегаром. Старик безапелляционно подсунул свою грязную ладонь под мой длинный армянский нос.  Да… Как у нас любят говорить — человек я адекватный... Как адекватный человек, в кармане которого лежит некоторая сумма денег на пакет молока и булку для пары вечно голодных и взвинченных гормонами подростков, я отшатнулась. Точнее сказать, отпрыгнула в сторону от дядечки и во мне в одно мгновение прошелестели листвою все дерева чувств, пережитых ранее по отношению к нему — сочувствие и жалость, зависть и недоумение. Если бы сей список был мною исчислен в обратном порядке то, вполне возможно, деду обломилось от моего заветного медяка. Однако, всё сошлось на недоумении и завершилось — «нет». Его лицо проплыло за мою спину, и мысль-индульгенция «пропьёт» попыталась бескровно завершить бой прагматизма с совестью. Но не успела я дослушать лепет подсказанного мне житейским опытом оправдания, как заговорила тяжёлая артиллерия. Мгновеньем я вспомнила наставление моей бабушки – когда просят о помощи, твоё право - выбор, но судить того, кто попросил у тебя права нет.
Странный морок охватил меня, я остановилась и оглянулась назад, в надежде догнать деда, который никоим образом не мог уйти далеко. Да и деваться ему было некуда, кроме как протелепать по тротуару в сторону перекрестка… Нищий, как испарился… Я стояла посреди улицы, перебирая шуструю карманную мелочь. Нелепые, глупые слёзы текли по щекам, а я и не пыталась успокоиться. Наверное, кто-то проходил мимо, наверное, кто-то удивлялся. Возможно, что кто-то что-то мне говорил. Я не знаю. Меня прорвало, как будто я стала тем самым бездомным таганским дедом и мне не дали копеечку. Как будто это мне негде притулиться, кроме как присесть на низкий газонный заборчик…
Прошли годы, но никогда больше мне не встречался этот человек.




О любви…
 
Жизнь бесконечна. Одна перебирается из сознания одного человека в другое и протягивает руки помощи через родовую память тому, кто нуждается в ней.
 
Анне было тридцать девять лет, когда в тысяча девятьсот сорок третьем году её муж Илья Иванович возвратился с фронта, комиссованный после тяжелого ранения под Сталинградом. Вернулся изнуренный, но живой. Конечно, дома своя тяжесть, но не фронтовая.
Детей у них четверо. Старший сын, Василий, красивый, статный и сильный парень мобилизован был с восемнадцати лет на Севморфлот водолазом. Младшие пацаны, Толя и Петя, на авиационном заводе работают, хоть по годам ещё школьники. Анна с раннего утра до тёмной ночи на фабрике. Дома нынче только он, Илья, да дочурка семи годов, хозяйничает. Худа, мала - недокормыш, зашуганный бомбежками. Чуть, где зашумит небо, бежит во двор под корыто прятаться.
Прошло некоторое время, как Илья дома появился, порешили семейно, что надо ему поехать к родственникам в родную деревню, подкормиться, да окрепнуть. Потому как война ту деревню чудесным образом обошла, сохранив дома, огороды и скотину.
Ранение у Ильи было тяжёлое, в живот. Хирурги вывели кишечник в стому, которая кровоточила и постоянно болела – другой раз и не пошевелишься. Связались с роднёй и собрали отца под Михайлов, как на курорт.
Прошло время, зима наступила. Пора бы и вернуться мужику домой. Весточки редкие приходили, да разве ими душу успокоишь. Затревожилась Анна и поехала вслед за мужем. Тем более, что появился серьезный повод разобрать оставшийся скарб и кое-какие вещи взять на обмен деревенским родственникам и знакомым за зерно или картошку, что не пожалеют. Дорога не близкая, трудная, зимняя. Поезда редкие. Да нет выбора, нужен хлеб детям. Надо мужа проведать. Собралась и поехала.

 
 В Кимовске вышла на перрон и пошла искать возок какой, чтобы доехать до деревни.
С трудом добралась до места, дошла до дома, где должен жить её супруг. А там родня их, опустив очи долу, направила Анну ко вдове-соседке.  Анна и вошла в тот, чужой им дом, пока "зрители" деревенские собирались у окон и ждали скандала.
 Открыв тяжелую деревянную дверь, она увидела перед собой узколицую, миловидную женщину. Та испуганно прижималась спиной к печи, на которой сидели двое притихших детишек. А между Анной и всей этой “патрульной командой” стоял родной её муж, посвежевший и совершенно спокойный. Рослая, ладная фигура, чёрные волнистые волосы и бирюзовые глаза... Родной, близкий человек, единственный мужчина. Он ухаживал за ней ещё когда они учились в церковно-приходской школе, здесь, в Собакино. После занятий норовил догнать и дёрнуть за косы.  Всегда от него убегала быстроногая Нюра, ни разу не догнал, так ей было страшно.  Когда девушке исполнилось восемнадцать лет Илья посватался - они расписались, и повенчались, благо церковь местная была еще живая.
Едва сдерживая дрожь, Анна, повернулась к уже почти осевшей в предвкушении драки бабе, сказала: “Не бойся, я тебе ничего не сделаю. Кому свои дети не нужны, в чужих тот не понуждается.” И так же твёрдо и спокойно, мужу: “Вещи привезла, надо бы поменять на зерно, да возок до станции найди”.
За следующий день ей удалось обменять вещи на зерно, да еще кое-какие продукты. Мешок был тяжёлый, большой получился мешок, но Илья нашёл ей попутный возок до станции. Вот и поехала она обратно. Одна, так одна, что тут скажешь. И это надо пережить. Когда задолго до станции возница ей объявил, что дальше им не по пути - кому направо, а вот ему налево, она и не удивилась.  Слезла с саней посреди полевой, заснеженной дороги, закинула на спину свою пудовую ношу и потащила, едва продвигаясь почти незаметной под снегом дорогой к станции.
Когда дошла до "железки", сознание её уже помутилось от усталости. Мешок она уже едва тянула. перетащившись через железнодорожную колею, упала почти мёртвая от бессилия, и незамеченный поезд прогрохотал над её головой, лежащей на обмороженном гравии у рельса. Тяжелые колеса задели и разорвали угол мешка. Драгоценное зерно - хлеб для её детей -медленно ссыпалось на шпалы.
 -----
Не прошло и года - Илья вернулся домой. Анна оказалась права - кому не нужны свои дети, чужие не сгодятся. Приняла, всё простила, разве могла не простить. 
Все последующие двадцать шесть лет до смерти мужа она дважды в день обрабатывала его стому, аккуратно выдавливая кал из кишки, обмывала постоянно кровоточащую и саднящую рану и перебинтовывала живот.
 Деревянный дом в Подмосковье, вода из колодца, керосинка, печка…  Марганцовка, вата, марля, бинты... И я это видела.
Да, и ещё… В нашем доме никто никогда не говорил о любви...