Мир

Подушечки обняв, лежат в мешках цементных, куклы.
А на бетонных лысых стенках коробков повисли восковые косы.
Над козырьками крыш подвешены созвездий вековые гроздья-бусы,
свечные люстры фитильками в унисон дрожат,
снаружи у парадных крошку ветер вьюжит.
Сопит дымком печным, сезонами избитая, последняя на улице избушка,
наличников её резных грустит снежком посеребрённое искусство.
Приговорённый наковальней ночи, тощий близорукий дом,
моргает светлячками-блёснами в оливковых глазах-окошках.
Поскрипывают где-то в небе первобытном лампочки опаловых зрачков.
У парка зябнут спички фонарей над шумным воем перекрёстка.
Прохожих кучки топят в лужах ледяных продрогшие до слёз хрусталики свои.
К огням спасительным, кружась, возносятся холодные людские души.
Как поплавки к поверхности торопятся они толпой,
предчувствуя покой, как пузырьки вздымаются самоотверженно наружу.
Их зыбкий рой струился в силуэтах ржавой рощи,
манила бездна в неизвестность цепи сонных горожан,
последний взглядом был на призрака пугающе похожим,
он каждым вдохом сердца звёзды гаснувшие возрождал.
Замыленные стёкла, заиндевевшие витрины,
гримасы корчат в пробке фары, паясничают легковесно светофоров блики.
Сжигают люди жадно в коммунальных шахтах беззащитный кислород,
уныние гоня, не расточают понапрасну жалобы и крики.
Два бублика моих обсидиановых райков вспороли клетку-календарь.
Заплатками из слов и грёз залатан новой жизни холст.
Усеян капельками слёз и крови струйками омыт
над головой моей мечты недосягаемый олимп.
Поодаль лиловел обиженный пустырь,
угрюмо в вихре засыпал жилищный фонд.
Нелёгкая блаженных болью справедливой присно точит —
умышленно таким задуман безупречный божий мир.